Чтение онлайн

Мысли мои будут о тебе, милая мама.

Христос с тобою!

Всем сердцем

Твой Ники

Мария Федоровна (Мария София Фредерика Дагмара Глюксбург) Романова (26 ноября 1847, Копенгаген – 13 октября 1928, Копенгаген) – императрица всероссийская, жена Александра III (с 28 октября 1866), мать Николая II. Из письма Николаю II накануне открытия Первой Государственной думы:

Теперь я хочу тебе поговорить об одном вопросе, который меня очень мучает и беспокоит. Это насчет кабинетных и удельных земель, которые эти свиньи хотят отобрать по программам разных партий…

Нужно, чтобы все знали уже теперь, что до этого никто не смеет даже думать коснуться, так как это личные и частные права императора и его семьи. Было бы величайшей и непоправимой исторической ошибкой уступить здесь хоть одну копейку, это вопрос принципа, все будущее от этого зависит. Невежество публики в этом вопросе так велико, что никто не знает начала и происхождение этих земель и капиталов, которые составляют частное достояние императора и не могут быть тронуты, ни даже стать предметом обсуждения: это никого не касается, но нужно, чтобы все были в этом убеждены.

Из дневника Николая II:

4 ноября 1906 г. Суббота.

Встали в 7 1/2 . Отправился на охоту в Гатчину со всеми участниками. Облава была за Ремизом; загонщиками – все охотничьи команды гвардейских полков. Завтракали в чайном домике с офицерами. Погода, кроме начала охоты, была благоприятная, после конца ее снова пошел мокрый снег.

Всего убито: 982 (787 фазанов). Мною 82: фазанов 74, два тетерева, русак и 5 беляков.

Вернулся в Царское Село в 5 1/2 . Принял доклад Бирилева. Поехал к обеду в Павловск. Вернувшись домой, усиленно читал.

5 ноября. Воскресенье.

Серый день и оттепель.

В 11 часов поехали к обедне, завтракали по обыкновению. Принял присяжного поверенного Шмакова из Москвы – истинно русского человека: он поднес мне свою книгу: «Свобода и евреи».

Гуляли вдвоем и встретили детей. После чая много читал. Вечер провели вдвоем.

6 ноября. Понедельник.

В 11 час. поехал на парад Гусарского полка. Аликс взяла Алексея с собою, и он хорошо вел себя на ложе. Полк представился блистательно во всех отношениях. Завтракали с полковыми дамами в большой зале Большого дворца. Стоял туман. Принял доклад Философова.

Гулял. После чая читал и очистил свой стол от бумаг. В 8 час. приехал в дежурную комнату Гусарского полка к обеду. Съехалось много старых гусар, которые все досидели до конца. До ужина и после, сменяя один другого, пели песенники, цыгане и русский хор. Мне было весело и хорошо!

Из воспоминаний великого князя Александра Михайловича:

Во дворце царила подавленная атмосфера. Казалось, что приближенные Царя пугались собственной тени. Я задыхался. Меня тянуло к морю. Новый морской министр, адмирал Бирилев, предложил мне, чтобы я принял на себя командование флотилией минных крейсеров Балтийского моря. Я немедленно согласился принять это назначение. В том настроении, в котором я был, я бы согласился мыть палубы кораблей! Я задрожал от счастья, когда увидел мой флаг, поднятый на «Алмазе», и испытал живейшую радость, что, по крайней мере, три месяца проведу, не видя революционной «Пляски смерти». Ксения и дети проводили лето в Гатчине. Раз в неделю они навещали меня. Мы условились, что в моем присутствии не будет произнесено ни одного слова о политике. Все, что я знал о политических новостях, – это то, что молодой, энергичный саратовский губернатор П. А. Столыпин сменил на посту премьера И. Л. Горемыкина. Мы плавали в финских водах на яхте моего шурина Миши и говорили о вещах, очень далеких от новой российской «конституции». Однажды пришло известие из Гатчины о том, что один из моих сыновей заболел скарлатиной и находится в тяжелом положении. Я должен был немедленно выехать.

«Я вернусь при первой же возможности, – обещал я своему помощнику. – Вероятно, на следующей неделе».

Эта «следующая неделя» так никогда и не наступила. Через три дня я получил от моего денщика, остававшегося на «Алмазе», записку, что экипаж крейсера накануне восстания и ждет только моего возвращения, чтобы объявить меня заложником.

«Я глубоко огорчен, Сандро, но в данном случае тебе не остается ничего другого, как подать в отставку, – решил Ники. – Правительство не может рисковать выдать члена Импраторской фамилии в руки революционеров».

Я сидел за столом напротив него, опустив голову. (…) Мне казалось, что я лишусь рассудка. Что мне оставалось делать? Но вдруг мне пришла в голову мысль. Под предлогом болезни сына я мог уехать за границу.

«Никки, – начал я, стараясь быть убедительным, – ты знаешь: Ирина и Федор больны скарлатиной. Доктора находят, что перемена климата могла бы принести им большую пользу. Что ты скажешь, если я уеду месяца на два за границу?»

«Конечно, Сандро…»

Мы обнялись. Никки не подал виду об истинных причинах моего отъезда. Мне было стыдно перед ним, но я не мог ничего не поделать. «Я должен бежать. Должен». Эти слова, как молоты, бились в моем мозгу и заставляли забыть о моих обязанностях пред престолом и Родиной.

Из письма Николая II председателю Государственного совета:

27 августа 1906 г.

На последнем докладе вы мне сказали, что к воскресенью, т. е. к сегодняшнему дню, будут арестованы те лица в Петергофе, которые готовят террористические акты.

Между тем я узнал от Трепова, что еще ничего не сделано.

Считаю свое невольное заключение в «Александрии» не только обидным, но прямо позорным [14] .

30 августа будет парад в моем присутствии, и к этому дню Петергоф должен быть обезврежен.

Невозможно дольше ждать с ликвидацией здешней «облавы» – иначе или случится новое покушение, или анархисты улизнут. И то, и другое будет вящим скандалом перед всем миром.

Из писем Николая II вдовствующей императрице Марии Федоровне:

…Ты понимаешь мои чувства, милая мама, не иметь возможность ни ездить верхом, ни выезжать за ворота куда бы то ни было. И это у себя дома, в спокойном всегда Петергофе!!

Я краснею писать тебе об этом и от стыда за нашу родину, и от негодования, что такая вещь могла случиться у самого Петербурга!

Поэтому мы с такой радостью уходим завтра на «Штандарте» в море, хоть на несколько дней прочь от этого позора. (…)

Со времени нашего приезда я уже видел Столыпина, который раз приезжал в Биорке. Слава Богу, его впечатления вообще хорошие; мои тоже. Замечается отрезвление, реакция в сторону порядка и порицания всем желающим смуты.

Конечно, будут повторяться отдельные случаи нападений анархистов, но это было и раньше, да оно и ничего не достигает.