Чтение онлайн

— Я пошутил! — его смеющиеся взгляд мечется по моему лицу.

— Открой дверь, придурок! — пытаюсь повиснуть на его руке. Он пользуется этим, обхватывая меня второй рукой за талию, притягивает к себе.

— Ну чего ты вредничаешь? — шепчет на ухо. — Все равно же сдашься, — от его самоуверенного тона сводит скулы.

— Не дождёшься, — шиплю, пытаясь выкрутиться.

— Я терпеливый, — чмокает меня в затылок.

Теперь я знаю, что такое эмоциональная изоляция. Это когда вокруг тебя два десятка людей, но все ведут себя так, словно ты пустое место. Сейчас я как-никогда понимаю Мурзу. Не так давно я устраивала для нее нечто подобное. Кажется, меня настигла карма. Все это ничто иное как плата за мои преступления. Если раньше на меня косо глядели только девки, то сейчас к ним подключились пацаны. Похоже, что все они пляшут под дудку Мирослава и Мамая. Парни меня игнорируют. Мне бы радоваться тому, что все эти люди оставили меня в покое, но покой, похоже, мне только снится. На парной лабораторной ко мне не подсел ни один человек. В итоге учительница практически силой посадила ко мне Сорокину. Та шарахалась от меня как черт от ладана, вела себя крайне неадекватно.

На физике меня как назло вызвали к доске. Отсидеться не вышло. Физик мучил меня минимум пол-урока. Я честно пыталась выжать из себя хоть какие-то знания, но это было непросто, а еще очень унизительно. Потому что стоять перед всем классом и чувствовать себя никчемной тупицей не так то просто. В старой школе у меня не возникало подобных проблем. Учителя отлично знали меня и подыгрывали мне во всем. Таких унижений, как сейчас я не переживала никогда. Я чувствовала себя голой и проклинала свой утренний порыв одеться так непрактично. Эти двадцать минут экзекуции показались мне настоящим адом. Какая-то тварь плевала мне в спину жеванные бумажки. Я чувствовала, как мне прилетает по ногам всякий раз оборачиваясь на класс. Дед в толстенных окулярах не замечал этого. Когда в очередной раз я почувствовала плевок и вытащила из волос мерзкий комок бумаги я обернулась и закричала: «Кто?! Кто это делает?!» Физик опешил, а класс загудел перебрасываясь смешками.

От нервного напряжения у меня разболелся живот, к горлу стала подкатывать тошнота. Потянуло поясницу. Я словно проглотила огромный булыжник, ощущение тяжести и дискомфорта сводили меня с ума. Неожиданно мне на память пришелся мой календарь.

«Только не это! Пожалуйста, только не это!» — думала я, пока рука хаотично шарила по кармашкам рюкзака без толку.

Оставался всего один урок. Уйти с него я не могла, не потому что не хотела прогуливать, я не хотела, чтобы они думали, что я сбегаю. Лучше бы я сбежала! Лучше бы ушла…

На мне короткая серая юбка. Я сижу за последней партой и мечтаю, чтобы последний урок не заканчивался никогда. Я не знаю, как я поднимусь и пойду через класс, а еще очень злюсь на себя за то, что не взяла с собой спортивную форму. Как я пойду по школе, а потом по улице? Мне очень трудно сейчас держать лицо, но я стараюсь из-за всех сил не показывать своей паники.

— Часовникова, кто у вас сегодня дежурный? — англичанка убирает очки в футляр, звенит звонок с последнего урока.

— Веткин и Евлегин, но их нет сегодня.

— Назначь дежурного, не оставляйте кабинет в таком состоянии, — учительница окидывает взглядом полностью исписанную мелом доску.

— Я подежурю, — с места подскакивает Сорокина.

— Пусть Вебер дежурит, — Виталина оборачивается ко мне.

С трудом борю в себе желание возразить, но здравый смысл побеждает мое возмущение. Пусть все уйдут. Мне всего лишь нужно дождаться, когда прозвенит звонок на седьмой урок и добежать до туалета, чтобы застирать юбку. Как пойду в мокрой юбке домой, не хочу даже думать. Главное убрать это позорное пятно. Ну почему я не надела черные брюки? Почему не взяла другой рюкзак, в котором наверняка было все необходимое, чтобы избежать такой ситуации.

— Джерри, подожди! — слышу крик позади себя, но лишь ускоряю шаг.

Ну за что мне все это? За что? Я снова готова разрыдаться и провалиться сквозь землю.

Колхозник догоняет меня у калитки школы. К счастью он смотрит мне в лицо. Может ничего не заметил? Мокрая ткань холодит бедра. Главное вести себя естественно. Может он ничего не заметит. Пятно до конца не отстиралось, но стало гораздо бледнее. По коридором я прошла развернув юбку задом наперед и прикрыла его рюкзаком. Идти так по улице, показалось странным, поэтому я развернула юбку и пошла через школьный двор, будто ничего не случилось.

— Светлана Юрьевна попросила помочь тебе с алгеброй.

— С чего вдруг?

— Она знает, что мы соседи. Спросила, не общаемся ли мы, — Колхозник шагает рядом со мной, продолжая смотреть мне в лицо. Это очень странно, обычно он смотрит на меня так, словно сканирует с ног до головы. — Если у тебя есть трудности, обращайся. Разберем непонятные тебе темы.

— Спасибо, я сама разберусь со своими трудностями, — продолжаю держать с ним зрительный контакт.

Будто мне позора мало. Я все равно ничего не пойму. Выглядеть тупой не хочу.

— Зря ты так… Я ведь помочь хочу. С Евой раз пять позанимался, она последнюю контрольную на пятерку написала.

Ну уж нет! Сейчас ты меня не поймаешь! Пусть внутри меня и полыхает адское пламя, но виду я не подам. С Евой он позанимался! Козел! Вот и дарил бы Еве чертополох за пятерку!

— Я же сказала, сама разберусь, — цежу сквозь зубы и ускоряю шаг, а затем тут же его замедляю.

На перекрестке стоит часть моих одноклассников. Кажется, они поджидают меня. Паника внутри разрастается с геометрической прогрессией.

— Прохладно сегодня, — Колхозник зачем-то смотрит в небо и снимает ветровку, остается в черном поло с короткими рукавами. Забирает у меня рюкзак. — Накинь, — предлагает мне набросить на плечи свою куртку, поверх моей короткой косухи. Она укрывает меня словно пледом, полностью прикрывая мой позор. Спустя пару секунд мы проходим мимо толпы, каждый шаг отдается гулким ударом моего сердца.

— Спасибо, — шепчу пересохшими губами не в силах поднять глаз.

На кухне царит напряженная, сухая суета. Бабушка мелькает мимо меня погруженная в свои мысли. Мама сидит за столом подперев голову рукой и смотрит на стол. Она смотрит в одну точку не реагируя на меня. Воздух в доме кажется густым и хрупким будто бы стеклянным.

Я стою в дверном проеме кухни. Меня буквально распирает от потребности, чтобы хоть кто-нибудь спросил у меня: «Ну как дела?»

— Давно ты вернулась? Я не видела, как ты вошла, — бабушка поворачивается ко мне.

— По какому поводу снова траур? — глядя на маму, подхожу к столу, протягиваю руку к корзинке с кусочками уже заветренного хлеба, вероятно оставшегося от завтрака. Отщипываю небольшие кусочки и закидываю их в рот. В горле по-прежнему стоит тошнота, но желудок отчаянно просит еды.

Мама продолжает молча смотреть в одну точку. Мне хочется схватить ее за плечи и встряхнуть. Встряхнуть так, чтобы она наконец пришла в себя. Я знаю о ком она думает сейчас.

— Германа не отпускают из больницы, — траурным голосом произносит она. — Ему там очень плохо, Джерен, — мама роняет лицо в ладони. — Я сегодня была у него. Он очень плохо выглядит, — мама всхлипывает. — Он просил забрать его, а врач не отпустил, — мама запрокидывает назад голову, смотрит в потолок. — Твой отец запретил пускать меня к нему. Я больше не смогу видеть своего ребенка! — снова горький всхлип.