Чтение онлайн

Они въезжают в каменную арку. Под шинами потрескивает гравий. «Дети, добро пожаловать в замок Пьера де Роксанта, купленный в 1740 году Эспри Давидом, книготорговцем и книгопечатником, а в 1963 году моей скромной особой».

Андерс толкает массивную дверь, и все проявляется одновременно – свет, запах, голос. Свет брызгает наружу, полосует тенями рельеф сада, грани листьев, валуны на газоне. По воздуху плывет аромат тушащейся дичи. От камней отдается голос: «…инициировали налог, изобилуемый общественными фондами с целью, я бы сказал, искусственно повысить вязкость материальных потоков… тридцать четыре процента отечественных рейсов… скорость ветра пятьдесят километров в час… Снова будут разделены надвое…»

Андерс ворчит, посмеиваясь: «Ну что за бойня, что за казнь! Какое безразличие к родному языку. Не у места здесь глагол «изобиловать», о апостолы Абракадабры! Отечественные рейсы! Это что еще такое? Ура-патриотические полеты? Внут-рен-ние рейсы! Хочешь инициировать налог? Уж лучше устрой инициацию самому себе и посвяти себя в тайны собственного языка, слуга Вавилона! Кстати, «Бабель» – это название Вавилона на иврите, появившееся в 1555 году. Но что их разобрало говорить на этом жаргоне, которого бы не потерпел никто из наших отцов? Упаси Господь. Буцефал!» Датский дог оставил струйку слюны на лице популярного ведущего, обернулся и постучал хвостом об экран. «Я думаю, доживу ли я до того, когда смогу заказать себе жену и детей из телемаркета. Телевизор – это не люди, это супермаркет смертных душ». На этот вечер супермаркет закрылся. Андерс схватил пульт, открыл и движениями охотника, разряжающего ружье, извлек две батарейки. «Уж лучше, когда пульт разряжен».

И он убрал батарейки в надежное место – старую пустую коробку из-под монпансье, красную с желтым, стоящую на каминной полке. Проворный Буцефал, щелкнув зубами, вырвал сверток, который держал в руке Артур, зарычал, сжал челюсти, встряхнул добычу и разорвал обертку в клочья. Появилось содержимое – книга, небольшой томик с уже обкусанными догом углами. «Подарок! Ей-ей, подарок!» Клер подносит оберуки к губам и смеется, будто звенят хрустальные колокольчики. Андерс поднимает указательный перст. Пес застывает. «Ей-ей» – восклицание, означающее «истинно так», «конечно». Дог с новыми силами принялся терзать книгу. «Буцефал! Лежать! Место!» Буцефал с презрением выпускает добычу и достойно отступает за контрабас, высящийся на специальной подставке. Артур подбирает пожеванное издание, передает его Андерсу. «"Без завтрашнего дня", автор господин Виван Денон. Ну-ка, ну-ка». Андерс надевает очки, отходит к книжному шкафу, занимающему всю стену сводчатого зала. За ним идет Буцефал. «Вот. Я так и знал. Подойдите. Пес вас не съест». Артур подходит, дог поднимается на задние лапы, виляет хвостом. Хозяин хлопает его по лбу, и зверюга ложится у его ног. Андерс указывает на томик с потертым корешком. Артур наклоняет голову, чтобы прочесть название.

– Какая досада, у вас такая книга уже есть.

– Но этого мне подарила женщина. Такой подарок от мужчины – совсем другое. Поздравляю вас, дорогой Летуаль. Что же до причин, по каким эта женщина решила мне его подарить, их я не знаю.

– Андерс! Действительно не знаешь?

– А ты, Клер, как будто знаешь? Что ж, ты и правда знаешь мою жизнь лучше, чем я. Но вернемся к книжице. Мне известен верный способ отличить классическое произведение от современного: прочесть первую фразу и последнюю. Если их можно поменять местами, значит роман современный. А ну-ка посмотрим. «Я без памяти любил графиню де…; мне было двадцать лет, и я был неопытен; она изменила мне, я рассердился, она меня покинула. Я был неопытен, я сожалел о ней; мне было двадцать лет; она меня простила: и так как мне было двадцать лет, я был неопытен, меня все так же обманывали, но больше не покидали, я считал себя самым любимым на свете, да и вообще счастливейшим из смертных». В одной фразе паренек узнал жизнь. Неплохо. А теперь последняя… «Я сел в ожидавшую меня карету. Конечно, я искал мораль всего этого приключения, но не находил ее». Ах, нет, не получилось. Но этот прохвост знает свое дело! Прохвост – термин давно известный, то же самое, что хитрец, пройдоха. Однако в данном случае я придерживаюсь смысла, которое сие слово имело около 1260 года – содомит – ведь этот Виван не уточняет, с какой стороны он берет свою даму. Спереди? Сзади? Клер, если я зайду слишком далеко, останови меня. Во время атаки Виван всегда был в первых рядах. А что он там делал в первых рядах? Он рисовал! Альбомы, карандаши, пастель – он делал набросок поля боя! У этого пройдохи был свой стиль! Бонапарт его очень жаловал, прозвал его Авангард Денон! Для дам не такой уж многообещающий знак отличия, а? Ну вот, Клер, я зашел слишком далеко, а ты меня не остановила.

Андерс развел руки в театральном жесте сожаления. Из книги выпал полулист нотной бумаги. Артур подобрал его. Листок был склеен старым скотчем, блестящим, скрутившимся с краев и оставившим на бумаге желтоватый отпечаток.

– Вы очень любезны, Летуаль. Посмотрим.

Он надел очки для чтения.

– Старые ноты… «Радость неуверенности в "Без завтрашнего дня". Без неуверенности нет удовольствия. Удовольствие – дело дилетанта». Дилетант – восхитительное слово! «Dilettante, 1740, от итальянского diletto». Жить как дилетант, другими словами: жить удовольствиями. В этом всё, я всегда так говорил. Увы, diletto стал delitto – удовольствие превратилось в преступление. И вот в 1845 году, слово «дилетант» стало синонимом любительства. Уничижительное слово? Не факт. Если дилетант и любитель, то он любитель нарушений. Вы следите за моей мыслью? Вот вы, Артур – профессионал, это видно. В конце концов, если вы внимательны к музыке слов, еще не все потеряно – у меня есть чем вас заинтересовать. Следуйте за мной.

Андерс поворачивается на каблуках, наклоняется над хлебным ларем, до краев наполненным дисками в сигарных коробках. Достает оттуда шкатулку с изображением старика с вольтеровскими скулами, с письмом в руке, склонившегося над обнаженной ножкой дамы, сидящей с ним рядом.

«Мир наизнанку», Бальдассаре Галуппи. Сцена 4. Послушайте-ка. «Что за радость, что за наслаждение может извлечь женщина из своей жестокости? Если мы будем обращаться с мужчинами нежно, они терпеливо будут переносить свое рабство, и их общество будет нам приятно»… Мужчины, женщины, два мира, мир наизнанку, мир на лицо, две стороны медали. Меня прямо-таки восхищает то, что мы, с нашим свисающим фаллосом, и они, с их скрытой дыркой, – если я зайду слишком далеко, Клер, ты меня остановишь, – мы все же можем понять друг друга с помощью жестов и слов. И все же, жесты, слова, имена – это может значить все что угодно. Вот смотрите, вас зовут Летуаль. Вам присущи блеск и отдаленность, это чувствуется. [3] Но при всем при том являетесь ли вы светилом?

Вместо ответа Артур вынул из своей сумки «Историю фамилий».

– Андерс, если вы интересуетесь смыслом имен, прочтите это.

Андерс открывает том на заложенной странице, вынимает из него тетрадь с поцелуями, нюхает ее, не открывая, тактично вкладывает обратно, пробегает страницу глазами и наконец читает вслух.

«История Вильгельма, герцога Аквитанского, около 1100 г. Вильгельм Аквитанский преследовал женщин своими домогательствами, и Церковь угрожала ему отлучением. Епископ Фонтевро был готов предать его анафеме…» Анафема, 1174 год: проклятие, объект проклятия. Здесь небольшой анахронизм – епископ де Фонтевро не мог предать анафеме, этого слова тогда еще не существовало. Впрочем, неважно!.. «В соборе Святого Петра Вильгельм схватил прелата за шкирку и поклялся, что заколет его, если он не отпустит ему грехов. Епископа нелегко было запугать, и Вильгельм сдался со словами: "Я не настолько тебя люблю, чтобы отправить прямо в рай". В 1115 году герцог Вильгельм без памяти влюбился в жену своего вассала Эймери де ла Рошфуко, виконта де Шателльво. Эту женщину звали Данжероза. Она была замужем за Эймери уже семь лет. Вильгельм увез ее в свой замок. На призыв папского легата освободить графиню Данжерозу Вильгельм ответил открытым вызовом: велел написа портрет возлюбленной на своем щите, что прикрываться ею в бою так же, как он покрывал ее в постели». Покрывал в постели! Шельмец был изобретателен! Но почему эта история вам так понравилась?

– Фамилия подруги Клер, которая раньше жила в ее квартире, – Данжеро.

– Бедняжка, сколько сплетен, наверное, ей приходится выслушивать. Ведь как говорится? Бабьи пересуды, женское вероломство… А с другой стороны – мужская взаимопомощь, мужское братство… Есть братство, но есть ли сестринство? Язык жесток к женщинам.

В разговор вступает Клер.

– Может быть, оттого, что язык хорошо их знает.

– Клер, девочка моя, не пытайся быть более роялисткой, чем сам король… Ну, дети мои, не знаю, как вы, но у меня от исторических бесед аппетит разыгрался. Почему бы не поужинать?

Андерс втыкает лезвие штопора в пробку, тянет, оскалившись, туго засевшую затычку.

– Не заставляй себя просить, Кот-де-Нюи. «Дрожи, скелет, сейчас ты попадешь туда, где задрожишь еще сильнее».

Наконец он вытаскивает пробку, наливает немного драгоценного вина в хрустальный бокал, стоящий на дубовой консоли, поднимает бокал и водит его мелкими концентрическими кругами.

– Это старое вино. Правда, не такое древнее, как тот монах, который первым решил, что годы надо считать веками. Это было в VI веке. Людям понадобилось больше пятисот лет, чтобы заметить, что новый мир уже давно родился. В 39-м году нам понадобилось пятьсот часов. Если так будет продолжаться, то скоро мы начнем чувствовать события до того, как они произойдут. Загадка: я старше моего отца. Кто я? Сирота… Ну и что? Все мы будем сиротами. Ну так не будем терять времени и попробуем этот напиток – И он поднес хрустальный бокал ко рту.

– Черт подери, как мне нравится быть сиротой!

Крупные лиловатые губы Андерса окрасились красным, и взгляд его зажегся дьявольским весельем. Он надел пару резиновых перчаток и ножом отрезал косу лука-шалота, висящую на стене.

– Я люблю лук, и я от него не плачу, ничто не способно вызвать у меня слезы, даже телевизор. Единственная моя претензия к луку – это его запах: терпеть не могу, когда мои руки так воняют. Это моя единственная уступка гигиеничности нашего времени. Теперь все так боятся запачкать руки. Но в наш век все отказываются от правил. Ну знаете ли, без правил не останется игроков, только плуты, а вед нас окружают системы правил. Джентльмены стали редкостью. Кто такой джентльмен? Плут, соблюдающий правила.

Он поднимает бокал и адресует знак приветствия старинной картине, покрытой пятнами сырости. Это написанный маслом портрет сероглазой женщины, похожей на Клер. Андерс замечает взгляд Артура.

– Бабка вашей Дульцинеи. Ариана. Эта женщина была настоящим джентльменом. Но знайте: кожа, которую вы видите на этом портрете – ложь. Сия иллюзия поддерживалась гормонами, которые делали ее лицо гладким, хотя ей было за шестьдесят. Я тебе рассказывал, Клер, что в то время, когда у меня были средства, она, чтобы придать себе больше импозантности, требовала, чтобы я оплачивал услуги одной дамы, которая была младше ее лишь на двенадцать лет и которую нанимали исключительно для того, чтобы она молодила мою жену, появляясь на устраиваемых нами обедах в качестве ее дочери? Неслыханно, не правда ли? Это не помешало ей в один прекрасный день, будучи под хмельком, вылететь из-за руля мотоцикла под откос.