Чтение онлайн

Рядом стояла еще одна достопримечательность города — Веселая вдова, разменявшая восьмой десяток и сохранившая бодрость духа и физическую подвижность, или, как все о ней говорили, легкость в теле и голове. Она любила выступать по местному радио с воспоминаниями о пережитом.

За дамой, излучая бодрость и здоровье, стоял популярный врач, натуропат, с успехом лечивший природными простыми средствами: горчичниками, банками, клизмами, пиявками, слабительным. Его назначения отличались изумительной простотой, что импонировало Мэру, вдобавок врач употреблял медицинскую терминологию в мере, приемлемой для пациентов, что импонировало абсолютно всем.

Чуть в стороне располагался японец, представитель фирмы «Кондзё». Рядом с ним — комментатор местного радио, похожий на большого попугая ара. Далее — американский комик, которого никто на эстраду не приглашал. Дирижер симфонического оркестра. Еще какой-то человек, о котором можно сказать только то, что на нем превосходно сидел пиджак. Премудрый раввин, любимец антисемитов, завершал этот пестрый ряд.

Церемония открытия фестиваля опять задерживалась — на этот раз из-за неполадок с микрофонами. Но вот Мэр получил знак и сделал шаг вперед. Не скупясь на самые лестные выражения, Мэр благодарил архитекторов и строителей, а также поздравлял, превозносил, воспарял и выражал надежду. Объявив наконец фестиваль открытым, Мэр хотел еще что-то сказать, но задумался. Дирижер, зная, каким Мэр иногда бывает тугодумом, взмахнул рукой, и оркестр грянул торжественную увертюру. Все на эстраде вдруг вытянулись, словно при звуках государственного гимна. А может, кто-нибудь так и подумал, что это гимн, ибо он раньше так редко звучал в этом городе. Слава богу, увертюра была недлинной.

Музыка отзвучала. Строители извлекли из футляра большой бронзовый ключ и преподнесли Мэру. Тот без особых усилий поднял ключ над головой и направился по алой ковровой дорожке к главному входу в «Элизиум». Впереди шел (с мегафоном и отстраняя особо любопытных) известный всему городу полицейский сержант Вилли. Мэр долго не мог попасть огромным ключом в замочную скважину. Наконец ему помогли, и Мэр в два оборота открыл дубовые, с медной инкрустацией, двери. Однако входить не стал, а пригласил жестом директора зала Александра Ткаллера. Ткаллер попрощался со всеми, кто стоял рядом. Когда он подошел к представителю японской фирмы, тот поклонился и негромко сказал: «Первое благо в мире — наше спокойствие».

И как-то странно прозвучали эти в общем-то известные слова. Как-то заговорщически, с хитрым оттенком. Ткаллера это удивило. Японец же словно застыл в полупоклоне, глядя исподлобья своими маслянистыми глазами. Ткаллер все-таки вежливо кивнул ему в знак согласия, затем обнял и поцеловал жену Клару, улыбнулся репортерам, публике и вошел внутрь здания. С ним вместе вошел лишь один человек в непонятном, скорее всего, карнавальном костюме. В публике распространился слух, что это русский переплетчик. Мэр закрыл за ними тяжелые двери, снова дважды повернул ключ и отдал его майору Ризенкампфу. Майор внимательно осмотрел сигнализационные лампы и, убедившись, что все сработало исправно, положил ключ в футляр. В это время часы на ратуше пробили полночь. Теперь уж часы не ошиблись. Майор отправил полицейских обойти здание, а у главных дверей выставил двух караульных.

— Ну, начало положено, — облегченно выдохнул Мэр и на всякий случай сам проверил двери, — Веселитесь, гуляйте, развлекайтесь, а я немного отдохну. Затем присоединюсь. Надеюсь, майор, тут будет полный порядок?

— Разумеется, господин Мэр. Но вам придется сейчас заглянуть в отделение.

— Мэру — в отделение?

— По условиям — вы должны будете присутствовать при опечатывании сейфа, в котором до утра будет храниться ключ.

— Да-да, — вспомнил Мэр, — Я же сам эти условия утверждал. Что ж, никаких нарушений и отступлений. Куда идти?

— На ту сторону площади.

Народу на площади не убывало. Городской симфонический оркестр исполнил еще одну увертюру, и музыканты ушли с эстрады. Их место начали занимать гости. Наступила фестивальная ночь — празднества должны были продолжаться до утра. На главной эстраде, как объявил распорядитель, будут проходить выступления в порядке, определенном жеребьевкой. Тем, кто не участвовал в жеребьевке, можно пройти на площадь в соседнем квартале, а если и там не окажется места, то к услугам выступающих готовы площадки в любом дворе, кафе или харчевне.

В переулке между двух площадей приютилось кафе, где собрались репортеры за коктейлем или рюмочкой ликера. Табачный дым клубами вываливался в переулок из то и дело отворяющихся дверей. Пылкие споры заглушали томные блюзы негра-пианиста.

Охотнее и громче всех спорили за крайним большим столом у стены: почему именно этим вечером внезапно разразилась гроза и кто такая эта простоволосая Мария из Марселя — свихнувшаяся бродяжка или нанятая актриса?

— Вполне возможно, что актриса, — соглашались многие, — Мэр такая бестия, а работает под простака. Это чтоб побольше шума создать вокруг фестиваля.

— Если актриса, то наверняка какая-нибудь крупная звезда. Так сыграть!

— Да, но ни одна звезда на этот фестиваль не приехала. Условия не подошли.

— Что за условия? — интересовались журналисты-новички.

— Во-первых, выступать без гонорара. Во-вторых, если зрителям не понравится выступление, то артист должен платить сам. Словом, кругом городской казне выгода.

— Что вы говорите? Этот Ткаллер — забавный малый. В городской газете его цитировали: «Искусство истинно лишь тогда, когда бескорыстно. Музыка — основной преобразователь жизни».

— Звезды, создания земной цивилизации, далеко не бескорыстны. Они оскорбились и решили бойкотировать этот фестиваль.

— А кто же приехал?

— Приехали те, кого якобы интересуют не деньги, но исключительно чистота искусства. Ведь знаменитость как себя ведет? Выступила, откланялась и ушла. А на зов Ткаллера откликнулись те, которые при исполнении хотят сами что-то постигнуть, а с ними постигнут и зрители. Словом, о чем мечтали Скрябин, Вагнер и многие другие. Или, как сказал поэт: «Переделать хлебоедов в ангелов».

— Интересно, что из этого получится?

— Отрыжка романтизма. Благословенные времена для высокого искусства прошли. Будем реалистами.

— Но удивительно, сколько клюнуло на эту приманку.

— Еще бы! Пообещать честному народу, что завтра в шесть утра музыкантам раздадут ноты двух самых гениальных музыкальных произведений всех времен и народов.

— И что — разработали критерий гениальности?

— Довольно условный. То, что наиболее часто исполнялось, и будет считаться самым гениальным.

— Да уж не ожидал, что эта простенькая шутка соберет такую толпу…

— Не скажите. Для тысяч безбожников искусство сродни Богу. Во всяком случае, того, чего ждут от искусства, можно потребовать только от самого Вседержителя. Дай счастье, дай необычайную радость. Дай если не полную свободу, то ощущение ее. Пошли забвение тревог, избавление от печали. Наполни душу светом! И прочие романтические бредни.

— Вы циник, коллега.

— Так, самую малость.

За другим столом разговор был более конкретным. Кто-то вспомнил, что много лет назад Неаполь провел конкурс «Песня „О мое солнце!“ против любой песни мира», сотни певцов состязались две недели. Теперь мало кто помнит, чем все закончилось. Кажется, мнения жюри разошлись и все перескандалили.