Ночь Патриарха
Шрифт:
Улицы Харькова, как и во всех южных городах, были засажены каштанами и акациями. Когда каштаны зацветали белыми свечами, это было удивительно торжественное зрелище. Когда же цвели акации, деревья как будто покрывались белым снегом, который потом осыпался, скапливаясь в ложбинах и канавах.
Благоустроенный, представительный центр, сформировавшийся еще в дооктябрьское время, прекрасные фешенебельные магазины, любимая нами знаменитая кондитерская «Красный мак» (бывший магазин Жоржа Бормана), где продавали шоколадные бомбы, начиненные бирюльками, старый и новый магазины «Пассаж» могли бы сделать честь любому Европейскому городу.
Перед самой войной по главной улице, Сумской, пустили троллейбус.
Для меня было большим наслаждением чувствовать свою причастность к жизни города, бродить по его улицам, магазинам. Особенно я любила отделы елочных игрушек и канцелярских товаров, где покупала переводные картинки, нарядные наклейки для тетрадок.
Я была рослой девочкой с двумя длинными косичками, мною начинали интересоваться мальчики — они писали мне любовные записки. Я ощущала свою распускавшуюся женственность и была полна ожиданий счастливых перемен.
В конце мая я окончила на все «отлично» четвертый класс и получила «Похвальную грамоту». Моя заветная мечта поехать в Крым в знаменитый «Артек» опять не осуществилась, пришлось отправиться в пионерский лагерь в Кобеляки недалеко от Полтавы.
Утопающий в садах городок, где было всего то ли 8, то ли 9 тысяч жителей, имел свой летний кинотеатрик и баню, куда нас водили раз в неделю. Железнодорожная станция была в нескольких километрах от города, электричество включали только вечером.
Лагерь располагался в здании городской школы, стоявшей на отшибе на высоком берегу чудной, ласковой речки Ворскла. Прямо за лагерем начинался лиственный бор. Территория была не огорожена, и мы, пользуясь этим, удирали в лес, на речку. В Ворскле я поймала первую в своей жизни рыбу. Это был маленький пескарик, но счастью моему не было предела.
О том, что началась война, мы узнали только во второй половине дня. После «мертвого часа» пришел из города почтальон и сообщил, что уже с утра начались военные действия и немцы бомбили Киев, Минск и другие города.
Надо сказать, что тревожные слухи о грядущей войне давно будоражили население. Ожидание начала войны витало в воздухе. По Сумской улице часто, перекрывая движение, чеканя шаг, маршировали курсанты военного училища. Они чудно пели: «Если завтра война, если завтра в поход…» Это было прекрасное зрелище, но тревожный холодок плохих предчувствий поднимался по спине.
Тем не менее, известие, что война уже идет, оглушило нас. Девчонки, размещавшиеся в одной большой палате, все лежали ничком на кроватях и рыдали в голос. Единственный по случаю воскресенья на весь лагерь дежурный вожатый безрезультатно пытался нас успокоить. Мальчики ходили хмурые, серьезные.
Нам объявили, что война скоро кончится нашей победой, а мы до конца июня добудем смену и по графику вернемся домой.
На следующий день двое мальчишек удрали на фронт, но их выудили на станции и вернули в лагерь. А еще через три дня нас спешно посадили на грузовики и отвезли на станцию к ночному поезду.
В дороге уже явно ощущалась напряженная военная обстановка. Поезда были не освещены, проехали затемненную Полтаву.
Утром на Харьковском вокзале меня встретила встревоженная мама. Сводки с фронта военных действий были неутешительными.
В Харькове как будто ничего не изменилось. Было в разгаре обильное фруктами, красками знойное украинское лето.
На окнах появилось затемнение. Активисты ходили вдоль окон и следили, чтобы нигде не пробивался свет. Поскольку находиться в душные южные ночи в комнатах с закрытыми окнами было трудно, вечера проводили, в основном, в темноте.
В июле к нам зашел мамин друг, адвокат Кругляк, занимавшийся папиным делом. Это был умный, решительный человек, и мама часто обращалась к нему за советами.
Кругляк заявил, что нужно готовиться к эвакуации и уезжать на восток, как можно скорее. Мы с мамой были этим сражены, нам казалось нелепым, диким бросить все и уехать, не известно куда. Мы были морально не готовы к таким решительным переменам.
Хотя все знали, что немцы стремительно наступают, город жил спокойной, размеренной жизнью.
Кругляк с семьей уехал одним из первых. А в августе уже началась массовая эвакуация. На два дня проездом из Днепропетровска у нас остановились мамин двоюродный брат Матвей с женой и свояченицей. Они уезжали на Урал.
Мне исполнилось 12 лет. Мужа маминой сестры дядю Йосю в первые же дни войны забрали на фронт, и тетя Люба с Эллой переехали из своей малюсенькой комнаты на Девичьей улице к нам. В такое тревожное время нужно было держаться вместе.
В городе стало легче с продовольствием, особенно с мясом, которого до сих пор никогда не было в продаже в магазинах. Это распродавали запасы, забивали скот.
Уехать было трудно, организованно эвакуировались только большие предприятия, а тетя Люба работала учительницей в школе, мама — обычным юрисконсультом, хотя и на трех работах.
С каждым днем город все больше пустел. Тем не менее, первого сентября начались учебные занятия. В нашей школе разместился госпиталь, и нам отвели для учебы какой-то дом партийного просвещения с проходными комнатами. Многие ребята и учителя уже уехали, из четырех параллельных классов набрался только один.
Мы прозанимались три дня, а в ночь с третьего на четвертое сентября город впервые подвергся массированному авиационному налету. Главным образом, пострадали районы вокзала, тракторного завода и электростанции. Под первую же бомбежку попал мальчик из нашего класса Мартин Мартиросян. Мы с ребятами хотели его навестить, видели разрушенный дом, но самого Мартина уже увезли в больницу.
С этого времени Харьков бомбили практически каждую ночь. Как только завывали сирены, мы спускались в подвал, приспособленный под бомбоубежище. Помню отвратительное чувство уязвимости, незащищенности, когда мы со страхом, сжимаясь, стараясь занять как можно меньше места, прислушивались к приближающимся разрывам.
Налеты бывали и днем. Как-то Люба вытирала после купания Эллу, которая голая, худенькая стояла на диване против раскрытого окна. Какой-то самолет гудел-гудел в районе Благовещенского базара. Тревогу не объявляли, и на него никто не обращал внимания. И вдруг мы услышали взрыв — из нашего окна было хорошо видно, как над базаром поднялся сноп пламени. Элла вначале оцепенела от испуга, потом заверещала, широко открыв рот и мелко-мелко тряся руками. Я впервые видела взрыв. Это был огромный куст, черно-серый внизу и оранжево-красный наверху. Было красиво, и мне почему-то не было страшно.
Харьков стремительно пустел. Грузили архивы, по улице ветер гонял какие-то бумаги. Хотя мы одними из первых собрались уезжать и давно сидели на чемоданах, выехать никак не удавалось. Уже ходили отчетливые слухи о массовых поголовных расстрелах евреев, о том, что немцы не щадят никого — ни стариков, ни детей. Мама и тетя Люба нервничали.
Не все верили в зверства фашистов, считали, что это только очередная советская пропаганда. Мама Любиной подруги заявила, что она помнит немцев, когда они во время Гражданской войны оккупировали Украину — это были исключительно порядочные, культурные люди, которые не могут вести себя так, как пишут в газетах. Она не уехала сама и не дала эвакуироваться своей дочери; во время оккупации они все вместе с двумя детьми погибли во рву за Тракторным заводом — месте массового расстрела евреев.