Чтение онлайн

Первую четверть мы с Эллой пропустили, но во второй, хотя мы пришли в школу только в середине декабря, уже были аттестованы. У меня были четверки и пятерки, у Эллы были и тройки, даже одна двойка. Она вообще хуже меня адаптировалась, всего боялась, у нее вечно что-то болело — то живот, то голова, а я даже в то время не знала, что это такое. Но зато, если Элла за что-то бралась, она это делала только основательно. Школу она закончила (уже в Харькове) с медалью, у меня это не получилось, а из невзрачного бледного заморыша она превратилась в редкую красавицу, статную, высокую, с золотыми волосами, карими глазами и чудным цветом лица. Откуда что взялось?

Постепенно мы обживали Челябинск. Когда мы только приехали, я подобрала во дворе и припрятала за сараями пару оставшихся после октябрьских праздников сосенок. Перед Новым годом мы из двух сосенок связали одну приличную елку, наклеили из бумаги игрушек, цепей, сделали красную звезду на макушку и справили новогодний праздник в сочетании с новосельем. Пригласили Якова Леонтьевича Кругляка и дядю Матвея с семейством.

У нас появился какой-то круг общения. В Челябинск были эвакуированы Малый театр и Наркомат строительства. Работники этих двух учреждений проживали недалеко от нас на улице имени Цвиллинга (опять не знаю, кто это такой) в многоэтажных домах, в которых жили некоторые девочки из нашего класса. Мне очень нравилось приходить к ним, поскольку это было некоторое отражение того мира, который мы оставили в Харькове, благоустроенного, а главное, с электрическим освещением.

Меня приняли в кружок «Тимуровцев» при городском кинотеатре имени Пушкина. Я всю жизнь обожала петь, а там был хор. Мы выступали в госпиталях, школах, в клубах на торжественных заседаниях, а один раз нас даже записали на Челябинском радио. Членство в кружке давало право бесплатно посещать киносеансы, и мы, конечно, этим правом вовсю пользовались.

Мы с Эллой увлеклись почтовыми марками, и я собрала приличную коллекцию советских марок, начиная с 1917 года. У меня были довольно ценные даже по тем временам серии, например «Десятилетие взятия Перекопа», «Первая конная армия» и другие. Сейчас бы этим маркам цены не было, но я в 1950 году в один из приездов на каникулы в Канск, где мы тогда жили, в порыве непонятного альтруизма подарила свой альбом соседскому мальчику. До сих пор об этом жалею.

Мы, эвакуированные, не любили Челябинск, называли его «Ямой» («челяба» по-башкирски — яма) и мечтали о возвращении назад в наши родные города. Но сейчас я вспоминаю этот город с теплым чувством. Он принял и как-то обустроил огромное количество эвакуированных. По прошествии стольких лет я не очень хорошо его помню. В отличие от Харькова, где новое строительство велось, в основном, на окраине, в Челябинске в самом городе было возведено много новых зданий: импозантный Драматический театр, где в то время играл Московский Малый театр, внушительная гостиница и многоэтажные здания на проспекте Спартака, Главный почтамт на улице Кирова, много современных жилых домов.

Сразу же за городом находился очень живописный район бывших каменоломен, ставший загородным парком — зимой мы ходили туда кататься на лыжах, весной за подснежниками, черемухой.

Мы часто собирались во дворе двух пятиэтажных жилых домов для работников Наркомстроя и Малого театра, там мы играли в волейбол, круговую лапту.

Параллельно с нами собиралась группа ребят чуть постарше. В этой компании я запомнила двух сестер-красавиц, известных всему городу. Лина, старшая, была хрупкой, светло-пепельной блондинкой, бледной, загадочной. Ванда, младшая, была более приземленной — крупная, румяная, с рыжеватыми волосами. По-моему, все старшеклассники были влюблены в этих девочек. Из вздыхателей Лины я запомнила Мишу Садовского.

Одной из моих подруг была Светлана Бойченко, жившая на одной площадке с Катей Судаковой. Катя (теперь режиссер Екатерина Еланская) так и не знает, что у меня сохранились ее детские стихи:

«Посмотри на берег дальний,

Там за кромкою лесов

Ты увидишь храм хрустальный

И услышишь глас богов…»

И так далее в том же духе. Стихи мне так тогда понравились, что я взяла их у Светланы и вписала в свой альбом.

В Челябинске мне в первый раз понравился мальчик, он жил в нашем дворе во флигеле рядом с воротами и учился в нашей школе, только был на 1–2 класса старше. У него было очень красивое имя, его звали Семен Эммануэль.

В наш двор входили с улицы Кирова, а между ним и другим двором, выходившим на параллельную улицу, был разделявший их забор. Если идти к нам с улицы Цвиллинга, нужно было обходить целый квартал. Поэтому для сокращения пути мы наловчились перелезать через разделявший дворы забор. А это было совсем не так сложно, поскольку он был выполнен из половинок бревен, горизонтально уложенных в вертикальные пазы столбов.

Однажды поздно вечером, когда было совсем темно, я, возвращаясь домой, неожиданно столкнулась на заборе с человеком, перелезавшим его с другой стороны. Внезапность столкновения страшно меня напугала и произвела такое впечатление, что я стала думать о Семене (а этот человек на заборе был он), искать с ним встреч.

Семен входил в компанию сестер Лины и Ванды и, по-моему, был не равнодушен к младшей. Я же для него была слишком маленькой, он меня даже не замечал — лазает какая-то там девчонка по заборам.

Потом мы уехали в Канск, и я забыла о нем.

Самой близкой моей подругой стала Марина Дубинская, очень красивая девочка с черными влажными глазами и вьющимися каштановыми волосами, доставшимися ей от матери-гречанки. Маринин благоустроенный дом, с устоявшимся бытом, отдельная квартира, что тогда было большой редкостью, благожелательная обстановка — все это было для меня, как отдых от нашего тяжелого быта, домашних неурядиц. Как-то на Маринин день рождения нам подали самое распространенное тогда блюдо — картофельные зразы, но не из картофеля, отваренного в мундире, а из очищенного и только потом сваренного. Это было несомненным признаком зажиточности.

Следует отметить, в те голодные времена понятие гостеприимства значительно изменилось. Считалось нормой, когда хозяева садились за стол, не приглашая своих гостей, или ходить в гости со своим сахаром, никого им не угощая.

Маринина мама, Галина Николаевна, была общительным, простым человеком, заводилой на детских праздниках. Меня, провинциальную девочку, шокировала поставленная ею шарада на слово «трикотаж», когда трое мальчишек вначале прыгали и мяукали, потом, став на четвереньки, повернулись к публике задами — это обозначало букву «ж».

Мы возобновили знакомство с Мариной, когда я приехала в Москву поступать в институт. При встрече она обрадовано бросилась мне на шею, как будто не было четырех лет разлуки, будто мы не превратились из девчонок-подростков во взрослых девушек. Галина Николаевна отнеслась ко мне, как всегда, доброжелательно.

Нас с Мариной опять сблизили проблемы поступления в институт, но все кончилось и для нее, и для меня благополучно — она поступила в университет на археологический факультет, а я на архитектурное отделение Строительного института Моссовета. Потом мы много лет поддерживали с ней знакомство и потеряли друг друга только в шестидесятых годах.

Жизнь проходила в повседневных заботах и хлопотах, со своими горестями и радостями. Трагедия произошла в семье Кругляка. Яков Леонтьевич в эвакуации заболел туберкулезом и, очевидно, заразил своего племянника, пятилетнего Женечку, очаровательного мальчика, любимца всей семьи. Женечка заболел туберкулезным менингитом, и спасти его не удалось. Семья Кругляка была настроена против него, да и сам он считал себя виноватым в смерти малыша. Кончилось тем, что Кругляк заболел раком печени и вскоре умер.