Чтение онлайн

— Все подумают…

— А все уже думают. Эка важность.

— Это невозможно.

— Ошибаешься, Мариночка. Ты еще не поняла, как у нас это поставлено.

Ярослав наклонился через стол и прошептал:

— Если любовники встречаются тайно — это тяжкий грех. А если они, пользуясь возможностями, которые предоставляет жизнь, способствуют развитию и благу нашего народа, так это лишь доказывает, что у них крепкое здоровье. Не забывай первое правило нашего стойкого народа: ничего не скрывать. Особенно то, что хочется скрыть.

Марина собиралась было запротестовать, но Ярослав положил свои ладони на ее руки.

— Послушай, Эпрон теперь — герой Биробиджана. Его поездки в область для комитета — лучшая агитация. Матвей возразить не сможет, он вернется только через несколько месяцев. А Зощенко будет счастлива, что ее миленок тебя не волнует.

Ярослав уселся поудобнее. Его щеки покраснели от удовольствия.

— Для комитета я уже придумал лозунг: «Культура и медицина — главное оружие каждого народа в борьбе за построение социализма». Это им понравится. Конечно, надо еще, чтобы доктор согласился.

Ярослав как в воду глядел. Комитет поддержал инициативу с энтузиазмом. Американца больше не надо было опасаться. Клитенит публично поздравил Марину, заявив, что она «понесет во все дома Биробиджана новое лицо культуры». Тем не менее Марина и Эпрон старались показать, что у них чисто профессиональные отношения, а поэтому продолжали сторониться друг друга даже на вечере, где Марина должна была показать публике, какие рассказы она будет декламировать в поездках. Ярослав и Анна помогли ей выбрать среди тысяч рассказов на идише подходящие, благо сборники фольклора бережно хранились в театральной библиотеке. Даже их названия будили воображение: «История золотого пера», «Гадатель», «Любовный напиток», «Почему головы седеют раньше, чем бороды», «Благодарный покойник»… Марина к ним добавила пантомиму, танец. Иногда с разрешения Ярослава переходила на русский. Это был небольшой сольный спектакль на театральных подмостках — репетиция того, что должны были увидеть сельские жители по всему Биробиджану. Позади нее, на заднем фоне, был развернут красный плакат с вышитым лозунгом Ярослава на русском языке и на идише. Комитет долго аплодировал. Зощенко была сама любезность. Появился и Эпрон, тоже немного поаплодировал, по-приятельски улыбнулся всем присутствующим, а с Мариной едва поздоровался. Его ждали больные, и он исчез при первой же возможности. Конечно, все всё поняли, но так было принято вести себя в подобных ситуациях.

Бэлла заявила:

— У старого Ярослава больше мозгов, чем я думала.

Бабушка Липа не сказала ничего. Только Надя будто отдалилась, стала неприветливой и временами даже агрессивной. Марина не понимала, то ли Надя ревновала Эпрона, то ли ей было обидно за Левина. Она хотела поговорить с Надей, но баба Липа ей отсоветовала это делать:

— Оставь. У нее это пройдет. В ее возрасте все такие чувствительные.

«Биробиджанская звезда» объявила, что первая гастроль намечена на начало июня. Отъезд был торжественным. На заре Эпрон пришел в театр, чтобы погрузить огромный Маринин чемодан. Пришли ее проводить и Ярослав, и сестры Коплевы, а Зощенко и Клитенит привели с собой фотографа из газеты, чтобы тот запечатлел событие.

Марина и Эпрон не виделись наедине, не касались друг друга много недель, и Марина чувствовала какую-то скованность. Она едва отвечала на пожелания доброго пути, лишь слегка улыбалась, обещая, что все будет хорошо. Зато Эпрон, как обычно, был бодр и раскован, даже слишком, как показалось Марине: когда товарищ Зощенко обняла его, он ответил ей излишне горячо. Все это очень забавляло Ярослава. В конце концов, Марина не могла скрыть раздражение, вызванное этими долгими проводами. Когда ЗИС уже отъехал, оставив за собой лишь облачко дыма, Клитенит нахмурился и тихо спросил Ярослава:

— А мне казалось, что эти двое между собой ладят?

Ярослав устало скривился:

— У Марины сложный характер. С красивыми актрисами непросто, товарищ Клитенит. Я тебе скажу откровенно. По мне лучше, чтобы она находилась в тайге с этим американцем, чем у меня за кулисами.

Они выехали из города по довольно широкой грунтовке. ЗИС поднимал облака пыли, со скрежетом подпрыгивая на выбоинах. Звук моторных выхлопов накладывался на позвякивание кузова, подпрыгивание запасных канистр с бензином и прочего багажа, скрип осей. С непривычки этот шум казался оглушительным. Эпрон с сигаретой в зубах краем глаза наблюдал за Мариной, едва сдерживая улыбку. Она вцепилась в дверцу машины, подпрыгивая вместе с сиденьем на скрипящих пружинах, едва не стукаясь головой о крышу кабины. Утреннее солнце слепило глаза, уже становилось жарко. В кабине пахло машинным маслом, бензином и ветхой кожей. Марина не решалась первой заговорить. Она даже не осмеливалась повернуться к Эпрону, пока он не сделает какой-то знак, не протянет к ней руку. На нее напало какое-то оцепенение, она даже не знала почему. Так они проехали молча еще четверть часа, оставив позади последние избы Биробиджана, разбросанные здесь и там вдоль дороги. Женщины в косынках махали им рукой. Эпрон им сигналил и приветствовал их на идише. Потом пошли поля, покрытые белыми цветами, волновавшимися от ветра, словно белая простыня, а дальше простерся лес — бук, лиственница. Они достигли лесной опушки быстрее, чем ожидала Марина. Грузовик съехал с дороги и продолжал двигаться по просеке на малой скорости. Марина попыталась перекричать шум мотора:

— Майкл, ты куда едешь?

Вместо ответа он засмеялся. Ветки царапали кузов. Впереди показалась небольшая полянка, посреди которой стояла изба угольщика, ее металлическая крыша сверкала будто серебро. Эпрон выключил мотор, и сразу наступила неправдоподобная тишина. Марина не успела пошевелиться, а Эпрон уже обнимал и целовал ее. Потом он взял Марину на руки и понес в избу. Над ними шумели кроны деревьев.

— Майкл, мы где?

— Мы дома. Не бойся. Я заждался до смерти.

Это было счастье. Чистое, безоблачное, безграничное, не знающее страха.

Эпрон рассказал, что обнаружил полуразрушенную избу прошлым летом. При каждом своем выезде из города он потихоньку ее отстраивал.

— В конце концов, я еще в Америке мечтал иметь домик в лесу.

— Ты мне никогда о нем не говорил.

— Хотел сделать тебе сюрприз. Искал возможность привезти тебя сюда. И вот Ярослав убедил комитет организовать тебе турне.

Невозможно было себе представить, что они одновременно так близко и так далеко от Биробиджана. В избе была всего одна комната, пол был приподнят и лежал на опорах, что защищало дом от сырости. Кровать помещалась будто внутри стенного шкафа с раздвижными дверцами. Вместо печки — чугунная буржуйка. Два стула, стол, цинковый умывальник со сливом наружу дома — вот и вся обстановка. Кукольный домик. За водой надо было ходить с ведрами к ближайшему ручью, а зимой можно было просто собирать снег. Все было наполнено запахами и жизнью леса. Попрятавшиеся было птицы и звери снова начали заполнять своими звуками тишину. Сквозь деревья играли солнечные блики. Они занялись любовью, а потом, еще не остыв от желания, Эпрон повлек Марину за собой на густую траву. Они плясали на поляне, стараясь наступить ногами на солнечные блики, проникавшие сквозь листву, а те убегали прочь. Никогда еще Марина не была так абсолютно свободна. На нее смотрел только один человек — ее любимый. У нее было только одно желание — любить.

Даже вечером было настолько тепло, что дверь можно было не закрывать. Эпрон натянул москитную сетку и лишь потом зажег керосиновую лампу. Он бросил немного сухой ромашки на угли, когда они разогревали еду, заранее приготовленную для них бабушкой Липой. Марина не привыкла к этому запаху, и Эпрон все смеялся над ней, продолжая ее обнимать и целовать.

Ночью шум леса казался громче и таинственнее. Когда Эпрон погасил лампу, вокруг словно разбушевался невидимый мир. Они лежали с открытыми глазами, прижавшись друг к другу.

Через какое-то время Марина забеспокоилась:

— Никто не знает, что мы здесь?

— Никто.

— Но нас ждут в Помпеевке.

— Ждут, но им не сообщили, когда точно мы должны приехать.

— Могут позвонить из комитета. Зощенко или кто-нибудь еще.

— В колхоз не позвонят. Телефон только в гарнизоне. И пользуются они им лишь в экстренных случаях. Гарнизон в семи верстах от колхоза. По плану мы там должны быть только через четыре дня.

Эпрон прожил в Биробиджане, в сталинском государстве достаточно долго, чтобы все это предусмотреть.

Он добавил:

— Здесь мы ничем не рискуем. Даже сам товарищ Иосиф Виссарионович нас не обнаружит. На обратном пути снова проведем здесь день. И каждый раз будем сначала заезжать сюда. Хотя бы один день и одна ночь будут только для нас.

— Какой ты предусмотрительный.

— Да, я научился находить выход из любого положения.

Эпрон говорил весело, но не без самодовольства. Тут-то Марина и вспомнила предостережение Ярослава: «Никогда не забывай первое правило нашего стойкого народа: ничего не скрывать! Особенно то, что хочется скрыть». А может быть, она подумала, что Эпрон еще слишком американец и не отдает себе отчета, что в СССР рискованно все? Или она верила, что Майкл способен сотворить чудо? Или счастье последних часов было таким невероятным, таким пьянительным, что его не хотелось разрушать даже легким опасением? Они еще долго ласкали, долго обнимали друг друга в этой избушке счастья, и Марина внезапно заметила с удивлением: