Чтение онлайн

— А ведь ты сейчас говоришь совершенно правильно. И на русском, и на идише.

Эпрон засмеялся:

— Только с тобой.

Он признался, что родился на Украине и с детства говорил на обоих языках. С матерью в Нижнем Ист-Сайде он общался по-русски и на идише. Она так толком и не выучила английский, но в Бруклине или Нижнем Ист-Сайде это не имело значения.

— Но зачем ты делаешь вид, что в языках не силен?

— Когда я высадился во Владивостоке с медицинским оборудованием для Биробиджана, там была целая группа иммигрантов. Нас допрашивали два дня. Из-за оборудования, которое я сопровождал, меня пропустили последним, и это было очень кстати. Я успел заметить, что они отказали во въезде всем, кто свободно говорил по-русски. В иммиграционной службе их считали шпионами. Все, кто меня допрашивал, говорили только по-английски, причем довольно плохо. И тогда я начал притворяться. То же и в Биробиджане, когда говорил с Зощенко и военными. Они даже пригласили из Хабаровска переводчика. Тот переводил безобразно, а я время от времени добавлял какие-то русские слова, причем совсем не к месту, будто заучивал их по словарю. Ты бы видела тогда Зощенко…

Марина спросила, что такое Бруклин и Нижний Ист-Сайд. Эпрон рассказал. Он говорил о своем детстве, о родителях, о том, как получил стипендию для изучения медицины… Он обещал Марине обучить ее английскому, начать прямо завтра. Неплохо было бы к осени научиться объясняться.

И новые обещания, новые объятия. На следующий день они вышли из избушки только после полудня, и часы счастья продолжились уже на свежем воздухе.

Поездка оказалась успешной. Они останавливались в забытых деревушках, где горстка иммигрантов — евреев и гоев — бок о бок много лет сражались с тайгой, чтобы на этой совсем неплодородной земле появились грядки с капустой и картошкой, а на траве паслись несколько коров или коз.

У них были морщинистые лица, их тела рано изнашивались от непосильного труда, но упорства в борьбе за жизнь им было не занимать. Эпрона знали все. Как только ЗИС останавливался, дети кидались к нему с криком: «Доктор! Доктор!» Потом начинался ритуал приветствия. Мужчины постоянно просили его посмотреть, здорова ли скотина. Женщины хлопотали у печей. Сначала к Марине относились настороженно: она казалась слишком городской, недоступной, утонченной. Но начиналось выступление — и от рассказов приходили в восторг, а над пантомимой искренне смеялись. Дети просили рассказать что-нибудь еще, а старухи брали ее за руки и благодарили. В их взглядах читались растерянность и светлая, давно забытая радость, которая на несколько часов разглаживала морщины и стирала усталость с лиц.

На пограничных заставах, что стояли прямо напротив японских укреплений, о приезде Марины мечтали смертельно скучающие солдаты. Офицеры оспаривали друг у друга честь сидеть рядом с ней за столом во время ужина, где неизменная водка воспламеняла сердца, а песни звучали до утра. Так что Марине приходилось защищаться от все более настойчивых ухаживаний, от чего она приобрела репутацию женщины недоступной, и это лишь укрепило ее престиж. С каждой поездкой публики собиралось все больше. В некоторых гарнизонах для Марининых выступлений построили специальную сцену. Солдаты из музыкальной команды начали аккомпанировать ей, когда она пела старинные песни. Она усердно разучивала материал, стараясь удивить публику с каждым приездом новым спектаклем.

Эпрона на территорию воинских частей не допускали, и он курсировал на своем ЗИСе вдоль Амура, «охотился за фотоснимками».

Они снова объединялись перед отъездом, и после нескончаемого прощания с военными грузовик отправлялся в путь, долго катил по грунтовке, пока его еще можно было разглядеть с заставы в бинокль. Потом наконец Эпрон тормозил и начиналось настоящее счастье.

Так прошло все лето. Успех концертов был столь велик, что исполком попросил Марину выступать и в Биробиджане. В эти дни они с Эпроном держались подальше друг от друга. А потом при каждой поездке сворачивали в свою затерянную избушку.

— Мы придумали вечный медовый месяц, — шутил Эпрон.

В конце сентября Левин все еще сидел в Москве. «Биробиджанская звезда» написала, что он выдвинут депутатом в Совет Национальностей от Биробиджанской области. Однако никто ни в обкоме, ни в театре не мог узнать точной даты его возвращения. Через пару недель, в начале октября, когда тучи — предвестники первых зимних холодов — уже надвигались на область из центра Сибири, Эпрон и Марина отправились в последнюю совместную поездку. Ночь наступала рано, избу надо было отапливать. Марина долго не могла заснуть. Не зная, спит ли уже Эпрон, она проговорила в темноту:

— Это последний раз.

Эпрон не ответил. Может быть, он, и правда, спал. Но проснулся он в прекрасном расположении духа и объявил, что сегодня особый день.

— Почему? — спросила Марина.

Он только поцеловал ее в губы и прошептал:

— Гедулд, терпение, милая…

Они ехали без остановки до обеда. День был мрачный, какие часто бывают в тайге по осени. Тучи с раздутыми боками плыли с севера, заслоняя солнце. Пронизывающий ветер пригибал к земле траву и кусты. Накануне прошли дожди, и дорога раскисла. На склонах холмов грузовик буксовал в лужах, так что мотор от перенапряжения начинал реветь. Эпрон всю дорогу курил и что-то спокойно насвистывал. Марина молчала, стараясь не выказывать свое дурное настроение, не портить последнюю поездку мыслями о будущем. Они ехали на пограничную заставу Амурзет — одну из самых отдаленных, к юго-западу от Биробиджана. Но Эпрон вдруг свернул с дороги на тропу, петлявшую по болотистой тайге вдоль Биджана — притока Амура. Летом они торопились проскочить эту местность, изобилующую мошкарой, но осенняя свежесть мошкару почти уничтожила.

Вскоре Марина заметила в стороне от разъезженной дороги холм, на котором стояла приземистая изба. Ее железная крыша проржавела, зато бревенчатые стены были свежевыкрашены в ярко-синий цвет. Вопреки традиции, вокруг не было ни сараев, ни курятников, ни огородов. Только сбоку от избы стояло несколько телег, запряженных мулами. Шум грузовика был слышен издали, и несколько человек уже ожидали перед домом. На мужчинах были тяжелые пальто и шляпы с широкими полями. Бороды скрывали их лица. Отдельно стояли женщины в цветастых шалях, закрывавших голову и грудь, в пышных юбках: так одеваются только по особому случаю.

— Они для нас так разоделись? — удивилась Марина.

Майкл кивнул. Грузовичок подъехал к дому и остановился. Накрапывал мелкий дождь. Мужчины тут же окружили Эпрона, а к Марине со словами приветствия подошли женщины. Они были доброжелательны, но приняли Марину без обычного для подобных случаев веселья, с какой-то особой серьезностью. Мужчины же повели Эпрона в избу.

Марина забеспокоилась:

— Что случилось? У вас кто-то заболел?

Женщины глядели на нее с нескрываемым удивлением.

— Ты не знаешь, зачем ты здесь?

— Нет, доктор не сказал.

Раздались сдержанные смешки. Одна из женщин — маленькая и кругленькая — повторила:

— Ты, правда, ничего не знаешь?

— А что я должна знать?

Женщины давились от смеха.

— Что ты выходишь замуж.

— Замуж?

— Ты в синагогу разве не для этого приехала?

Женщины радовались, потешались и восторгались одновременно: они не могли поверить, что Эпрон привез Марину в синагогу жениться, даже не предупредив ее. Они по-доброму подтрунивали над Мариной:

— Подумай хорошенько. Еще не поздно сбежать. Если в синагогу не войдешь, а останешься стоять в луже, завтра все еще будешь завидной невестой.

Наконец из избы вышел раввин. Он объяснил, что церемония будет не совсем по правилам, что многие ритуалы выполнить невозможно.

— Не будет ни ритуального омовения в микве, ни освидетельствования ритуальной чистоты невесты, то есть ее проверки на статус ниды, да и ктубы, брачного контракта, разумеется, не будет. Но это неважно. В этой стране Всевышний, да будет свято имя Его, и не такое видел. Важно, что несете вы в сердцах ваших.