Чтение онлайн

Он набил табаком трубку, спросил Лукерью:

— Малец-то наш, Егорушка, спит, не ведает, какое угощение деду богатые поднесли... — И добавил: — Все к одной коновязи привязано... Ты, паря, Воскобойников, маленько погоди последнего коня отдавать. У меня в поле работы много, хорошо кушать надо, а то силы не будет. В улусе с едой беда плохо... Я колоть коня на мясо не стал бы, ваши кулаки позаботились, чтобы голодный не работал. Увезу мясо домой, кое-кого в улусе подкормлю... Мне твоего последнего коня, пожалуй, вовсе не надо, пускай твое сено жует, хвостом во дворе машет.

Лицо у Воскобойникова потеплело, он сказал дрогнувшим голосом:

— Сыскать бы того гада, который кобылу кончил...

— Пойдем-ка, паря, — сказал Цырен Воскобойникову, — освежуем коня, кишки выпустим, до утра оставлять нельзя, мясо худое станет. Пойдем и ты, Семен, втроем мы быстро управимся...

Фрося с сестренкой убежали за Фомой Семушкиным.

Мужики и в самом деле вернулись быстро. Цырен оставил в сенях кусок мяса, печенку. Мясо велел Лукерье сварить.

— А печенку сырую буду есть, от сырой печенки в человеке все здоровье, вся сила... Все к одной коновязи привязано, — повторил Цырен. — Летом на покос высокие ичиги надеваем, а то змея может укусить. После нога распухнет, помереть можно. Змея по-бурятски могой будет... Голыми руками не изловишь, палкой надо убить. Змея пестрая, в траве приметить трудно. Худого человека еще больше не угадаешь... Наши буряты говорят: змея пестра снаружи, человек внутри.

— Мы какое змеиное гнездо разворошили! — С радостью проговорил Семен. — Клубком вьются, гады. Ощерились, жало кажут, шипят. А нам хоть бы что.

— Нет, Семен, — встрепенулась Лукерья. — Не то говоришь... Нам не хоть бы что. Враги злобятся. Нельзя нам сидеть сложа руки.

— Когда утром на покос придешь, — будто сам с собой заговорил Цырен, — змеиный след видно на сырой траве. Змея хитрая, а след оставляет...

— Верно, Цырен-бабай, — горячо подхватила Фрося. — Должен быть вражий след... Надо собрать бедноту, всем селом станем имать паразитов.

— Как на волков облава! — вставил неразговорчивый Семушкин.

Ревкомовцы понимали, что борьба со старым не кончена, она стала труднее. В сражении знаешь врага, видишь, а тут он притаился, попробуй, разгадай его черные задумки... Он тебе улыбается, а за пазухой нож.

Обо всем договорились только к утру. Решили крепко, открыто поговорить с беднотой, снова вооружить сельский отряд самообороны.

— Вот, Фрося, где комсомольцы сгодятся, — сказала Лукерья. — Установи дежурства. Надо поглядывать за Лукой, за Нефедом...

— Хитрые, притаятся...

— А ты с ребятами незаметно. Вечера не холодные, пусть парни с девками будто гуляют по селу. С гармошкой, с песнями... И ночью пущай караулят, враги по ночам пакостят.

Светало. Лукерья вышла, открыла ставни. В избу несмело заглянуло солнышко — светлый, трепещущий лучик метнулся по стене, задрожал, спрыгнул на стол и вдруг веселыми, яркими искрами брызнул от начищенного медного самовара.

Лукерья подошла к окну, раздвинула занавески, постояла немного, словно в недоумении, повернулась в комнату.

— Поглядите, что это такое... — проговорила она. — Не пойму...

Из окна было хорошо видно, что ворота у Василия Коротких открыты настежь, во дворе стоит запряженная лошадь, на телеге всякий домашний скарб — стол, скамейки, табуретки... Толстая, неуклюжая Антонида вывела из стайки корову. Василий привязал корову к телеге, выгнал во двор двух овец... Вывел лошадь на улицу, тронулся к поповскому дому. Сзади шла Антонида, гнала перед собой овец.

— Никак, на жительство к Антониде перебирается...

Тетка Катерина подошла к окну, сказала, будто не увидела ничего особенного:

— Ну и что? Одной бабе, поди, страшно в пустом доме. Василий — мужик тихий, пущай живет. Помехи от него не будет. Антониде рожать приспичит, за повитухой сбегает...

Весной в Забайкалье не бывает теплых ласковых дождиков, не бегут по дорогам веселые, стремительные ручейки — вода от тающего снега впитывается песчаной почвой. Деревья долго не могут очнуться от зимней спячки, будто окоченели от лютых сибирских холодов, прозябли, не в силах отогреться. Листья появляются в самом конце весны.

Хорошо ведь, когда в небе перекатывается первый майский гром, когда теплый ливень пронизывает все насквозь, светит золотое, словно умытое солнце, через всю землю перекинулась широкая, переливчатая радуга?.. В Забайкалье почти не бывает весенних гроз, они приходят сюда только летом. С марта дуют злые песчаные ветры...

Но весна по-своему хороша и здесь. В глубоком, прозрачном небе большим треугольником летят гуси. Над ними проплывают светлые перистые облака... Солнце заливает лучами широкие степи, синие от ургуев-подснежников, первых цветов весны. Далеко, на самом краю степи, в легкой дымке тумана чуть виднеются неясные, расплывчатые горы с белыми шапками. Туман колышется, и горы будто покачиваются... По дороге, поднимая красноватую пыль, идут овцы. Бурят едет верхом на коне, он в новом синем халате, подпоясан красным кушаком, на голове островерхая шапка, с красной шелковой кисточкой. Он громко поет о родных степях, о далеких голубых горах, об отаре, которая поднимает красноватую пыль на степной дороге.

В горах берут начало реки. Маленькие речушки становятся весной полноводными, бурными, кипят на крутых каменистых перекатах, звенят обкатанной галькой.

В тайге в эту пору зацветает багульник, забайкальское чудо: все объято его невысоким, малиновым пламенем, будто тайга горит, не сгорая... Осторожно ступают меж вековых кедров изюбры, останавливаются, прислушиваются к чуткой лесной тишине, высоко вскинув голову с нежными, молодыми рогами. В рогах бьется горячая, пьяная кровь, великая сила жизни: охотники готовят из вешних пантов изюбра снадобье, возвращающее людям молодость.

На елках появляются свежие побеги... По высокой лиственнице деловито ходит вниз головой дятел, выстукивает ее длинным, железным клювом.

Листья на березах еще не распустились, толстобокие пахучие почки набрякли трепещущей зеленью. Издали кажется, что задумчивый, темный лес подернулся чистым, зеленым куревом, пропускающим свет и солнце.

Озеро тихо плещется среди суровых, скалистых берегов, поросших темным сосновым лесом. От берега до самого солнышка бежит по спокойной бирюзовой воде узкая серебряная тропа, точно манит в далекий путь.

В такой вот весенний, солнечный день Василий и Антонида шли через все село, от поповского дома в лавку Нефеда.

Антонида впервые за многие месяцы открыто вышла на улицу.

— Здравствуйте, Антонида Николаевна, здравствуйте, дядька Василий, — остановила их Пелагея, жена Воскобойникова. — Давненько не видно вас, Антонида Николаевна, на улицу глаз не кажете. Думала, не захворали ли с переживания, как батюшку-то вашего заарестовали.

Антонида повернула к ней смущенное лицо. Внутри у нее противно заскребла кошка.