Чтение онлайн

И, обняв за плечи до смерти испуганного подростка, Тиберий настойчиво увлёк его в темноту.

«Мальчик, девочка… Какая, в конце концов, разница?! — взволнованно дыша, думал Тиберий. — Главное, чувствовать рядом тепло человеческого тела».

Поутру Невий Серторий Макрон, трибун второй преторианской когорты, вступил в императорскую опочивальню. Тиберий сидел на краю ложа, свесив тощие ноги. Смуглая темноволосая рабыня почтительно склонилась над ступнями цезаря, обрезая отросшие ногти. Тиберий блаженно жмурился и жевал персик. Увидев Макрона, император воскликнул:

— Вели объявить волю цезаря! Пусть каждый римский гражданин или вольноотпущенник, который имеет на попечении, но не может достойно содержать мальчика или девочку в возрасте от двенадцати до пятнадцати лет, отошлёт сего ребёнка на императорскую виллу в Капри! Ибо цезарь Тиберий столь добр и великодушен, что обязуется дать достойное воспитание отрокам обоих полов! И пусть Рим славит мою доброту!

Кланяясь императору, Макрон заметил в углу опочивальни тоненькую скорчившуюся фигурку. Темноглазый Ипполит сидел на полу, обхватив руками тощие коленки и судорожно всхлипывая. Макрон понял, но не посмел возмутиться. «Мне ли осуждать императора? За свои проступки он ответит перед богами. Мой же долг — исполнить священную волю цезаря!»

Наверное, случившееся минувшей ночью смягчило Тиберия, настроило его благодушно. Так или иначе, цезарь уже не говорил о немедленной ссылке Агриппины. Наоборот, он заботливо справлялся о её здоровье и даже послал к ней любимого лекаря, грека Харикла.

Наступили календы января — месяца, получившего название в честь двуликого бога Януса, которому открыто прошлое и будущее. Тиберий давал пир в Палатинском дворце. Самые высокородные патриции, самые богатые всадники и самые знатные матроны Рима удостоились приглашения. И среди них — Агриппина, вдова Германика.

Двенадцать длинных низких столов занимали пиршественный зал. Вокруг каждого стола — три ложа, покрытые узорчатыми восточными тканями и персидскими подушками. Обеденные ложа были столь огромны, что на них могли одновременно возлежать три человека. Столы ломились под серебрянными блюдами с заморскими фруктами, медовым печеньем, велабрским сыром и копчёными колбасками.

Стол на помосте, наиболее роскошно уставленный, предназначался императору. Чернокожие рабы стояли у колонн по обе стороны стола, держа в руках опахала из павлиньих перьев. Тиберий возлежал на среднем из трех лож, опершись левой рукой на подушку и подозрительно осматривая гостей, приветствующих его.

— Славься, великий цезарь! — почтительно приветствовали Тиберия приглашённые. И Тиберий, стараясь выдавить из себя благосклонную улыбку, указывал распорядителю, куда посадить того или иного гостя.

По залу в сопровождении раба прошествовал Луций Элий Сеян.

— Приветствую тебя, о цезарь! — буркнул он, остановившись перед Тиберием.

— И тебе привет, благородный Сеян! — ответил император, улыбнувшись половиной тонкогубого рта. И, не понижая голоса, обратился к распорядителю: — Посади сенатора вон в тот угол, на нижнее ложе. Подашь ему куриное крылышко в чесночном соусе и парочку сардин! — и злорадно шепнул, когда Сеян уже отвернулся: — Пусть радуется, что я велел подать ему не дохлую ворону!

Распорядитель, раболепно кланяясь, увлёк остолбеневшего Сеяна на указанное Тиберием место. Сеян, неуклюже пробираясь между пирующими и рабами, разносящими блюда, мысленно выругался. Стол, указанный ему, располагался за широкой дорийской колонной. Туда Тиберий сажал тех, кто был у него в немилости.

«Император мстит мне за то, что я защищал интересы сыновей Германика!» — горько подумал Сеян, снимая сандалии и устраиваясь на ложе. А Тиберий в довершение позора громко закричал, перекрывая шум в зале:

— Не там! Ниже, ниже!!

Сеян, тяжело вздохнув, переполз на край трехместного ложа. Гости многозначительно переглянулись. Некоторые патриции не смогли или не захотели скрыть насмешливую улыбку. Место, указанное императором Сеяну, считалось наименнее почётным — чтобы не сказать: наиболее позорным.

Горечь в душе сенатора возросла, когда перед ним поставили блюдо, указанное императором: крылышко тощей курицы с чесноком и две мелкие рыбёшки. Пища простолюдинов! Сеян вытянул шею и огляделся по сторонам. Вот патриций Марк Лициний довольно уплетает фазанью ножку, а жена его упивается ароматным паштетом из печёнки фламинго. Далее — юный, но уже известный непотребствами Гней Домиций Агенобарб давится рагу из павлинов с имбирём. Он совершенно перепачкал жиром роскошную тогу, и раб ежеминутно вытирает салфеткой его довольную морду! А умнейший из сенаторов Луций Элий Сеян должен довольствоваться обыкновенной курицей да ещё и плебейским чесноком! О боги, где справедливость?!

Два всадника устроились рядом с Сеяном. «Эти, должно быть, тоже в немилости у цезаря! — подумал Сеян, приветствуя их кивком. — Иначе он не посадил бы их за самый дальний стол». Но увы! К великой досаде Сеяна на блюдах новоявленных соседей лежали перепёлки с трюфелями. Оба всадника заметили разочарованное лицо Сеяна и бесцеремонно осмотрели его скудное угощение.

— Ты любишь чеснок, благородный Сеян? — насмешливо спросил один из них, преувеличенно принюхиваясь к сенатору.

— Что же в этом плохого? — раздражённо осведомился Сеян. — Наши славные предки ели чеснок и лук, и знать не знали этих роскошных и вычурных кушаний, пробуя которые человек порою и не понимает, что он ест. Настолько изменяется вкус мяса от неизвестных ранее заморских приправ!

— А мне весьма по вкусу нынешняя кухня! — со смехом воскликнул собеседник и, поглядывая на Сеяна, отправил в рот парочку трюфелей.

Расстроенный Сеян отвернулся и, чтобы хоть как-то умерить досаду, потянулся к сыру и копчёным колбаскам, горою высившимся на низком столе.

Гости продолжали прибывать. Перед императором, низко склонившись, стоял его племянник Клавдий. Младший брат покойного Германика, тридцатилетний Клавдий был полной противоположностью прославленному полководцу. Застенчивый и боязливый, он предпочитал одиночество шумным собраниям. Когда же Клавдию доводилось появляться в обществе, то он мучительно заикался, отвечая на вопросы, и поспешно отходил в сторону, сутулясь и приволакивая ногу.

— Давно я не видел тебя, Клавдий! — ответил Тиберий на приветствие племянника. — Чем занимался ты, прячась от нас, как улитка в раковину?

— Я писал… — едва слышно шепнул он.

— Писал?!. — засмеялся император. — И что же ты писал?

— Историю племени этрусков, дядюшка, — заикаясь, пробормотал Клавдий.

— Представляю себе твой труд! — расхохотался Тиберий. — Если ты такой же мастер писать, как и говорить… — и, понизив голос, добавил: — При людях называй меня «цезарем»; я для тебя «дядюшка» только в моих покоях.

— Прости, цезарь, — ещё сильнее смутился Клавдий.

— На такого идиота даже невозможно сердиться, — ухмыльнулся император. — Можешь прилечь на нижнее ложе.

Клавдий, тут же забыв об обиде, устроился на указанное ложе за императорским столом. Снял сандалии и отдал рабу, приговаривая:

— Смотри, чтобы никто их не украл. Иначе я велю наказать тебя.

Раб, прижимая к груди драгоценные хозяйские сандалии, стал за ложем позади Клавдия. Тиберий, услышав приказ племянника, презрительно усмехнулся: «Вот уж истинно идиот! Обедает у самого императора, а думает, что попал на одну из тех мерзких пирушек, где воруют сандалии у приглашённых! Сами боги велят мне подшутить над ним».