Чтение онлайн

– Спасибо тебе, Гюля...
– Голос его дрогнул.
– Я и без того с самого первого дня считаю тебя самым дорогим для меня человеком... Ты не обижайся, Гюля. Я не хочу, чтобы ты была мне сестрой. Я больше вообще не хочу, чтобы у меня была сестра. Я уже пережил однажды горе потери. Хватит! Хватит с меня!

Виталий стукнул кулаком левой руки по подушке. Будто именно она во всем была виновата. Гюльназ хотела как-то успокоить его, но тут послышались разрывы, стены здания содрогнулись, началась бомбежка. Раненые зашевелились.

– Виталий, - на этот раз Гюльназ произнесла это имя с особой теплотой.
– Вставай, надо в убежище. Сейчас принесу носилки...

– Не нужно, Гюлечка... Не хочу!
– Он бессильно растянулся на кровати. Но тотчас приподнялся, опершись о локоть.
– Но вы, Гюля, ступайте... Спускайтесь в убежище... Прошу вас...

– Если ты не встанешь, я никуда не двинусь, - отрезала Гюльназ и присела на край кровати.

Палаты постепенно опустели, когда ушли последние санитарки, уносившие тяжелораненых, Гюльназ прямо посмотрела в глаза Виталия, все еще полные грусти.

– Ну теперь расскажи мне, когда и где это случилось?

Виталий молчал, будто не слыша ее.

– Разве я тебе не сестра, Витя... Расскажи...

Глаза Виталия полыхнули странным гневом.

– Не говорите так, Гюля... Прошу вас... Я не хочу, чтобы вы были моей сестрой... Я больше не хочу быть ничьим братом.

– Что с вами, Виталий, дорогой...

В его глазах блеснули слезы.

– Нет, хватит! Я больше не могу этого вынести.

Гюльназ охватил страх. Потрясенная до глубины души, она крепко сжала руку Виталия, но слов не находила.

– Ты не знаешь, Гюля, какой это ужас, ты не знаешь, Гюля... Фашисты надругались над моей сестрой Олей... Дикари, варвары! А потом их всех расстреляли... А я... Вот видите, еще живу...

Он облизал пересохшие губы, умолк, Гюльназ больше ни о чем не спрашивала. И без того все было ясно. В день начала войны Виталий, как видно, не сумел встретиться с родителями, а потом...

Думая о несчастье, постигшем этого парня, неподвижно лежащего перед нею, Гюльназ забыла о всех своих горестях.

13

На следующий день, в определенный час появившись в госпитале, она прежде всего подумала: "Как там Виталий?" И пошла к нему.

– Доброе утро, Виталий!
– Она присела на свое обычное место и заметила в его голубых глазах печальную улыбку. Она не предвещала ничего утешительного.

– Доброе утро.
– Голос Виталия, как ни странно, был спокоен.

– Как ты спал?

– Да разве это сон?

– У тебя ночью болела рана?
– Дрожащей рукой она провела по его мягким волосам. Устремив на нее сверкающие глаза, Виталий хотел что-то сказать, но так и не решился. Гюльназ вынула из нагрудного кармана халата термометр, чтобы измерить ему температуру, встряхнула его.

– Дай!
– сказал Виталий.

– Нет, я сама поставлю...
– Она, расстегнув ему ворот, сунула термометр под мышку, другой рукой прикоснулась к его лбу.
– У тебя нет температуры, Виталий. Почему же ты не спишь?

Лицо его сделалось жалостливым. И сердце ее дрогнуло, сама не зная почему, она наклонилась и поцеловала его в щеку.

– Вот этой ночью ты будешь обязательно спать!

Что означал этот поцелуй, не понял ни Виталий, ни она сама. О чем возвещал? О чувстве ли сострадания или об ангеле любви, зародившемся в воображении Виталия?

– Гюля, ты зачем? Дорогая?

Если бы Гюльназ не понимала смысла его взгляда, она была бы самой счастливой девушкой на свете. В этом взгляде вместе с печальной улыбкой затаилась безнадежная, недоверчивая любовь. Она была такой же трепетной и чуткой, как он сам. По всей вероятности, вместе с горячим поцелуем на своей щеке он ощутил и минутный холод в выражении ее глаз.

– Я люблю тебя, Виталий...- прошептала Гюльназ, склонившись над ним.

Совсем недавно обучилась она с дрожью произносить эти слова, в свои самые счастливые минуты. Она видела, как они действовали на Искендера: в такие минуты он замолкал, замирала и она. А теперь там, где не было Искендера, под тайным, вороватым взглядом раненых, устремленных на них, она сумела произнести эти прекрасные слова. Откуда взялись эта искренность в голосе, этот жар? И свет надежды в повлажневших глазах Виталия подтверждал, что произнесла она их искренне. Парень ей поверил. Она это видела. Как хорошо... Как хорошо, что она смогла сказать все это Виталию. Но теперь предстояло сделать самое трудное. Испугавшись затянувшейся паузы, которая могла быть неверно истолкована, она как в воду бросилась:

– Как сестра...

И этим положила конец всем скрытым волнениям. Виталий ничего не ответил. Единственная здоровая левая рука безжизненно повисла. Гюльназ поняла и раскаялась: "Лучше бы я этого не говорила".

– Гюля, расскажите-ка, что слышно в городе?
– после долгих колебаний попросил Виталий.
– Что под Москвой? Что в газетах?

От этих слов на сердце Гюльназ сделалось еще горше. Нет, она не достигла цели. Не смогла избавить Виталия от мук одиночества. Ничего. Надо быть терпеливой.

– Я принесла свежую газету... Сейчас...

Она вышла в коридор и вернулась с газетой в руках. На этот раз она села поближе к нему. Принялась читать сводку Совинформбюро, время от времени уголком глаза поглядывая на Виталия. Он не шевелился. Полуприкрыв веки, он уставился в какую-то точку в дальнем углу палаты. Девушка чувствовала, что мысли его далеко. Несколько раз он просил повторить прочитанное. Во взгляде его то вспыхивали искорки надежды, то мелькала тень далекого подозрения.

После обеда Гюльназ показалось, что он заснул. Стараясь получше укрыть его одеялом, она подошла к кровати и увидела торчащую из-под подушки книгу. Это была поэма Низами "Хосров и Ширин". Тогда в одном из полутемных коридоров Эрмитажа во время юбилея поэта ей вручил эту книгу профессор Орбели, два дня назад она принесла книгу в госпиталь.

И ей подумалось, что Виталий неспроста взял эту книгу, пронизанную светом любви.

Думать об этом, видеть себя среди героев бессмертных любовных дастанов Низами было ей, конечно, приятно.

14

Был канун праздника - б ноября. Еще утром, выходя из дома, Гюльназ с печалью подумала о том, с каким нетерпением всегда ждала этот праздник. В школе у них каждый год в этот день устраивалось большое праздничное веселье. И она участвовала во всех торжествах...

А в этом году?.. В этом году 6 ноября должно было стать особым днем в жизни ее и Искендера. Но... интересно, сумеет он прийти домой сегодня вечером? Если бы пришел, Гюльназ накрыла бы для него небольшой праздничный стол. У нее было четыре конфеты, которые она хранила для самого трудного дня, причем конфеты шоколадные. Три из них она выложила бы сегодня вечером на стол. Одну - себе, а две - Искендеру. Со словами: "У меня всего четыре конфеты, из своей доли я одну уже съела, а эти две - тебе". Искендер в последнее время очень осунулся. Мускулы его широкой груди, так восхищавшие Гюльназ, таяли как свеча.

В этих сладких грезах она спустилась по ступенькам, вступила на тротуар. Услыхав шаги со стороны командного пункта зенитчиков, подняла голову. Старший лейтенант Соколов, улыбаясь, приближался к ней. Она хотела поздороваться и продолжить свой путь, но Соколов преградил ей дорогу:

– Гюля-ханум, вы на нас в обиде?

– Разве можно на вас обижаться, товарищ старший лейтенант? Вы наши надежные стражи.

– Но тогда признайтесь, где вы собираетесь провести предпраздничный вечер?