Чтение онлайн

На крепостном дворе он поблагодарил и распустил сипаев, задержав лишь того, кого задело камнем. Света почти не было и, тщетно попытавшись в течении нескольких минут хоть что-то рассмотреть, он нетерпеливо потребовал факел. Никто не отозвался: туземные офицеры разошлись по своим делам, сипаи разбрелись по клетушкам, Рамбир, его денщик, куда-то подевался, а кишанпурских офицеров нигде не было видно. Его слишком долго испытываемое терпение лопнуло и он рявкнул проходившей мимо тени:

— Эй, ты! Ну-ка, быстро сбегай за светом!

Тень замерла. После короткой паузы женский голос мягко произнес:

— Кто-нибудь, принесите мне свет, да побыстрей!

Через пять секунд появился задыхающийся Притви Чанд с зажженным факелом. При его свете Родни увидел, что на тени была белая бурка — длинное, до пят, полотнище, которое носили все мусульманки и некоторые индианки высших каст. За прямоугольной сеткой чадры блеснули черные глаза, и она ушла. Он не стал спрашивать, кто она такая. Он нахмурился и повернулся к сипаю.

Покончив с этим делом, он отправился с докладом к мистеру Делламэну. Комиссар, полностью одетый, сидел за столом. Рядом с чернильницей лежала пара седельных пистолетов, медная пепельница была переполнена изжеванными окурками чирут, и в комнате застоялся запах табака. Он быстро подняло глаза на вошедшего Родни.

— Ну, насколько это было серьезно?

Родни коротко рассмеялся.

— Вообще не о чем говорить. Кто-то поджег лачугу на площади, да немножко покидали камни. Конечно, могло быть и хуже, но с тем, что произошло, легко бы справились и кишанпурские солдаты.

— Вот как. А стрелять пришлось много? Я ничего не слышал но, может, звуки отнесло ветром.

— Мы не сделали ни единого выстрела. Деван попытался убить женщину, но промахнулся. Лично я сомневаюсь, что вообще кто-либо пострадал. У меня сложилось стойкое впечатление, что все это совсем не похоже на настоящую стихийную вспышку.

Комиссар поднялся, глубоко вздохнул и выпрямился в полный рост. Прежним звучным голосом он осведомился:

— Так вы полагаете, что кто-то спровоцировал беспорядки? Вы кого-то подозреваете?

— Трудно сказать, сэр, но…

Он описал, как вела себя толпа, особенно, когда он увидел ее в первый раз.

— Там было больше шума. Мне кажется, деван нарочно изобразил все в черном свете для того, чтобы мы вмешались, что доказало бы, что мы на стороне Рани.

Теперь он знал, под каким углом должен падать свет, чтобы за тяжелым лицом комиссара проступило то, другое лицо. Он взглянул, и увидел, что все время, пока Делламэн произносил уверенные, взвешенные слова, он пытался укрыться от чего-то, от какой-то опасности, или подозрения.

— Ну что ж, вполне возможно. Трудно предвидеть все извивы индийских умов. Но все-таки объяснение кажется мне слегка надуманным. Деван в сущности человек честный, для индийца даже слишком прямой и… э-э… грубый. Пусть ваши подозрения и верны (чего, напомню вам, мы не в силах доказать), все равно ничего страшного не произошло. Обратись он прямо ко мне, я попросил бы вас пройти с флагом по городу, чтобы у поданных маленького раджи не осталось никаких сомнений. Компания безусловно признает его законным наследником и назначит рани правительницей, пока он не вырастет.

— Но ее же ненавидят — мы сами это ночью слышали! Ее называют убийцей. Они думают, что это она убила раджу, своего мужа. И девана они ненавидят. Они возненавидят и нас и станут презирать, если мы их поддержим. Кое-кто в толпе требовал, чтобы мы взяли управление княжеством на себя.

Комиссар, меривший шагами пол, задумчиво кивая головой, остановился на ходу и резко сказал:

— Вздор! Просто в толпу затесались смутьяны и доносчики!

На мгновение Родни показалось, что тот, другой, таившийся внутри, вот-вот потеряет голову. Делламэн изо всех сил пытался сохранить бесстрастную решимость, подобающую комиссару. Наконец ему удалось совладать с собой, и когда он любезно положил руку на плечо Родни и потрепал (жест, который Родни терпеть не мог), то перед ним снова был высокий чин — комиссар арендованного округа Бховани.

— Мой дорогой, вы чересчур чувствительны. Меня восхищает это ваше свойство, но в политике мы вынуждены подчиняться не голосу сердца, а велениям рассудка.

Родни дернул плечом и комиссар убрал руку.

— Вы энергично и решительно выполнили свою задачу, проявив притом христианское милосердие. Можете быть уверены, что я не премину засвидетельствовать это полковнику Кавершему, у которого, льщу себя надеждой, … э-э… пользуюсь определенным влиянием. Вы и без того перегружены ответственностью, так не усложняйте себе жизнь еще и моими проблемами. Дайте-ка подумать — стоит мне замолвить словечко-другое кому следует, и вы очень скоро вернетесь в Бховани, а? К нашей очаровательной миссис Сэвидж. Как вам это понравится? Кавершем пошлет другого офицера вам на смену, а сипаи останутся здесь на более продолжительный срок.

— Не стоит, сэр. Это моя рота.

— Нет? Ну что ж. А теперь идите спать, друг мой любезный. Вы, должно быть, валитесь с ног. Кстати, я хотел бы, чтобы, как только непосредственная опасность исчезнет, вы перевели своих людей в лагерь куда-нибудь поблизости. Через неделю, скажем? Нам ни к чему создавать впечатление, что мы… э-э… взяли бразды правления в свои руки.

— Хорошо, сэр.

— Погодите. Ее высочество очень хотела бы, чтобы офицер, который останется здесь, занялся обучением ее солдат.

— Зачем, сэр?

Делламэн приподнял брови.

— Полагаю, чтобы надежнее обеспечить свою безопасность и безопасность маленького раджи. Может быть, еще и из гордости — чтобы лучше выглядеть в глазах генерал-губернатора, чем Лалкот, что-нибудь в этом роде. И само собой, чем лучше будет обучена здешняя армия, тем меньше нам будет необходимости вмешиваться.

— Хорошо, сэр. Спокойной ночи.

— Спокойной ночи, любезный друг.

Родни отдал честь и быстро спустился по коридору и гулким спиральным лестницам в отведенную ему комнату. Плечо горело от прощального похлопывания напыщенного комиссара округа. Перед глазами стояла напряженная улыбка напуганного Делламэна. В одном человеке жили двое. Непростой человек, по долгу службы рывшийся в политической грязи, предпринимавший двусмысленные демарши, говоривший одно, а подразумевавший другое. Он отстегнул саблю и на мгновение прижал к щеке холодные ножны. В ней была прямота, честность, жестокость — и чистота.

Сквозь полуприкрытые веки, преисполненный сытостью и довольством, он наблюдал за танцовщицами. Он провел в Кишанпуре уже семь недель, с каждым днем все полнее осваиваясь с новым образом жизни. Но завтра, в субботу, двадцать первого февраля, ему предстояло возвратиться в мир формальностей. Завтра на коронацию маленького раджи и на тигровую охоту прибывали английские гости. Он уже предвидел, насколько их присутствие будет сковывать туземцев, да и его самого. После охоты он вернется в Бховани, и его задача будет считаться выполненной.

Беспорядки больше не повторялись ни в городе, ни, насколько ему было известно, на всех пяти тысячах квадратных миль кишанпурских владений. Раз в неделю из Бховани приходило письмо: в день, когда он уехал, Робин сел на маленького скорпиона; Джуэл, его пес, недавно подрался с шакалом; Джоанна купила у разносчика материал на новую шляпку и портной ее уже сделал — это обошлось в общей сложности в шесть рупий и четырнадцать анн. Кроме того, она «полагала», что вскоре получит приглашение на тигровую охоту; он знал, что ее не пригласят, но не решался написать ей об этом прямо. В его письмах «рани, по всей видимости, просто не задумывалась об этом» и «не может же он заниматься откровенным попрошайничеством». Это было неправдой — Шумитра [21] об этом думала. Несколько раз он пытался завести такой разговор, но она незаметно уводила его в сторону. Он понял, что она намеренно избегает этой темы. Какой бы чудесной женщиной она не была, она оставалось княгиней и индианкой, и гордость не позволяла ему просить ее об одолжении. Комиссар пробыл в Кишанпуре только неделю и, уезжая, забрал с собой эскадрон Джулио. Еще шесть недель пролетели быстро — Родни занимался обучением местной армии. Он не ожидал, что ему удастся чего-то достичь за столь краткий срок и приступал к работе со смешанными чувствами. Сама работа его привлекала, но, наполовину уверовав, что рани — убийца, он испытывал сильнейшее нежелание помогать ей прочнее утвердиться на престоле.