Чтение онлайн

Он уставился на отливающее блеском черное сукно у себя на коленях, не в силах произнести ни слова. Еще когда она в первый раз опустилась на колени, он понял, что она его любит, чего бы еще она от него не добивалась. Он знал и то, что восхищается ею, что она ему нравится, и что он ее хочет — но он ее не любил. Он не был уверен, что точно знает, что такое любовь — но это наверняка не было любовью. Внезапно он осознал, что они слетели с двух далеких планет, чтобы на мгновение слиться на алых подушках. Она была восточной владычицей. Она любила его и думала, что он отвечает ей тем же. И это все — ей этого было достаточно. Жена, ребенок, профессия — все должно было склониться перед ней, занять отведенные им места и чтить ее. Он был англичанином, женатым капитаном Бенгальской туземной пехоты. Неужели она не понимает, что это чудо не может повториться, и должно навеки остаться тайной? Что теперь они должны расцепить соприкоснувшиеся крылья? Он был напуган — как он, который так восхищался ею, и думал, что знает Индию, мог оказаться таким слепцом? Она жила совсем в других покоях.

Чувствуя себя глубоко несчастным, он сказал:

— Я не знаю, люблю ли я тебя, Шумитра. Но я не могу вернуться.

Эти слова прозвучали безжизненно и бесповоротно. Ее пальцы сжались и он видел, каких усилий ей стоило сохранить власть над собой. Она рухнула на подушки и замерла, только слезы медленно текли по ее щекам. Битва продолжалась. Родни печально смотрел на нее и восхищался. Ему был знаком этот ад — когда-то у Джоанна тоже была власть погружать его туда.

Вдруг Шумитра подняла голову, схватила его за руку и почти в истерике закричала:

— Родни, мой повелитель — ты должен, должен вернуться, должен! Ты должен быть здесь — ты сам, твоя жена и ребенок, все, кого ты любишь. О, как жестоки боги! Все зашло слишком далеко. Я не смогу ничего остановить!

Она раскачивалась взад-вперед как от боли.

— Мой повелитель, ты должен покинуть Бховани и поселиться у меня в крепости, прежде чем… Сейчас! Я дам тебе столько денег, сколько ты захочешь, столько, сколько даже твоя жена не сможет потратить — десятки тысяч акров земли. Ты будешь видеться со мной только на людях. Я соглашаюсь даже на это, а ведь я княгиня. Ты не веришь мне? Тогда смотри!

Она подбежала к стоявшему у стены окованному железом сундуку, лихорадочно порылась в нем, и извлекла шелковый мешочек цвета слоновой кости. Задыхаясь, она бросилась назад, и вывалила ему в ладони груду бриллиантов и жемчуга. Он не мог удержать все, и камни покатились по ковру сверкающими потоками огня. Родни почувствовал, что у него тоже начинается паника — он знал, что речь идет о чем-то кошмарном, потому что она была совершенно бесстрашна. Еще немного и он тоже станет задыхаться от ужаса, сам не понимая почему. Он стиснул зубы и сжал в ладонях драгоценные камни: все это было ненастоящим, неанглийским. Так себя никто не ведет, ни один мужчина не может столько значить для женщины — он имел в виду не драгоценности, а дикую панику.

— Возьми, что хочешь, проси, чего хочешь, но обещай!

Она опустилась на пол, уронила голову ему на колени и зарыдала.

Он пригладил ее спутанные волосы и хрипло сказал:

— Шумитра, я вел себя, как свинья. Это все, что я могу сказать. Я не понимал, насколько… не знал, что… Иисусе, какая я свинья! Мы не должны больше видеться.

Она подняла глаза, и он увидел, что обрек ее на жизнь в вечном кошмаре. Ему никогда не понять, почему, но это так и есть. Она поднялась на ноги и стала, слегка пошатываясь. Он ожидал, что сейчас над ним разразится гроза ее гнева. Он даже хотел этого — хотел, чтобы вернулась настоящая, гордая Шумитра, которую он знал. Возможно, тогда ему удалось бы убедить себя, что он не причинил ей такой уж сильной боли. Он подумал — есть ли у нее при себе кинжал?

Она заговорила спокойным мягким голосом:

— Что ж, мой повелитель. Вот мне наказание за то, что я пыталась тебя использовать. Боги скручивают прямую дорогу под нашими ногами и усыпают ее гвоздями. Теперь я вижу, что моя любовь значит для тебя также мало, как тело той плясуньи. Ей повезло — если бы ей удалось то, что я ей велела, сейчас она была бы без грудей или без носа.

— Что… ты смотрела?

— Конечно. Я смотрю, как случают с кобылами моих жеребцов; я смотрю, как люди умирают на эшафоте. Это было в пятницу — всего неделю назад. Даже тогда, да помилуют меня боги, я не хотела признавать, что люблю тебя — люблю англичанина! Я хотела восхищаться тобой — ты хороший офицер, который мне нужен для моей армии. Что угодно — только не любовь. Я молилась, чтобы эта девка помогла мне — я ревнива. Но она не смогла. И всю эту неделю, разговаривая с раджами…

Она внезапно осеклась и вздрогнула.

— Ты никогда не узнаешь, через что мне пришлось пройти.

Она понизила голос.

— Но теперь все кончено. Забудь, что я люблю тебя, но возьми это на память о сегодняшнем дне — на память о тигрице и Шумитре.

Она сняла с пальца кольцо с рубином, которое он впервые заметил, когда они встретились с ней на крыше крепости. Она надела ему кольцо на мизинец левой руки, и приложила руку к своей влажной от слез щеке.

— Никогда не снимай его. И как-нибудь вечером, когда у тебя будет время, вспомни, что я обещала тебе намного больше. Я знаю, что это бесполезно — но помни, что ты в любое время можешь занять свой пост. Подожди. Попрощайся с моим сыном. Это все для него.

Она выскользнула наружу и вернулась, держа на руках маленького раджу. Мальчик спал; Родни ласково взъерошил прямые черные волосы и нагнулся, чтобы поцеловать щечку. Она была такой же, как у Робина — нежной как лепесток. Ребенок был почти того же возраста, но не такой пухленький.

Он видел, как сверкают ее глаза и подумал, как она прекрасна в своей материнской любви, но она сказала:

— Когда он станет владыкой, я расскажу ему, какого человека я убила — ради него.

Эти слова потрясли и задели его. Ей не следовало говорить ему в лицо о своих убийствах. Но она снова заплакала, широко раскрыв глаза и обмякнув, как человек, отказавшийся от всякой борьбы. Внезапно он понял, что у него не осталось ни чувств, ни сил. Он, спотыкаясь, побрел по ковру. Бриллианты и жемчуг хрустели под башмаками. Он направился к своей палатке.

На обратном пути он позволил сипаям расстегнуть воротники мундиров. Шагая во главе колонны, он время от времени недовольно дергал плечом. Первые кишанпурские недели излучали сияние погружения в прошлое, хотя он сам жил в настоящем. У Кишанского водопада все было по-другому — вырвавшаяся наружу страсть, бесконечно живые, бесконечно сладостные и бесконечно горькие переживания затмили прежнюю легкую печаль. За груз отвращения к себе, сейчас давивший его плечи, ему некого было винить, кроме самого себя. Самое разумное, что он мог сделать — это, если получится, забыть обо всем, что связано с Кишанпуром. Но он не мог управлять своими воспоминаниями, и, пока он шел, в памяти вставало одно событие за другим. Перед ним расстилалась бурая дорога.

Он еще не успел толком утомиться, как был уже час дня и они достигли промежуточной стоянки в Адхираште: двадцать пять миль пройдено, осталось двадцать три. Прежде, чем распустить роту на привал, он окинул сипаев взглядом, чтобы оценить, в какой они форме. Они разгорячились и вспотели, но держались с небрежной гибкостью совсем не уставших людей: им не терпелось поскорее вернуться в свои казармы. Он распорядился, чтобы они были готовы выступить в девять вечера — рота должна была идти всю ночь. Сипаи разошлись и стали устраиваться в тени деревьев, посмеиваясь, перекидываясь фразами и лениво помахивая винтовками. Джунгли пунктиром испещряли алые цветы «пламени джунглей», [47] небо было безоблачно голубым. Он отдал Рамбиру ремень и саблю, стащил башмаки, и, вытянувшись у подножия большого дерева саль, заставил себя заснуть.

В девять они снова были в пути, направляясь на запад. Тяжелый, уверенный звук марширующих ног отдавался в нем чувством удовлетворения: они знали свое дело, и он тоже, и хотя бы в этом смысле он выполнил свою работу. Стук башмаков и скрип амуниции убаюкивали его. Он шел впереди, и свежий ветер сдувал пот с его лица. Позади сипаи повязали лица платками; в бледном свете звезд их бутылочно-зеленые мундиры от пыли стали кирпично-рыжими. Высоко в небе плыл молодой, в первой четверти, месяц. Как всякий профессиональный пехотинец, он двигался в полузабытьи, мысленно за много миль от задачи ставить одну ногу впереди другой. Он смотрел на вращающиеся звезды, вдыхал ароматы ночи, думал о Робине, Шумитре, деньгах, пытался угадать, о чем думают сипаи; в то же время он все время помнил, который сейчас час, и фиксировал каждое нарушение ритма и каждое замедление шага.