Чтение онлайн

У них каждый камушек - дом, каждый кустик - квартера, сорок лет тут служу, не бывало еще, чтоб ловили...

– Иди за самоваром, дурак!
– рассердился отец, и солдат ушел, стуча своей деревяшкой.

– Что ж это будет, мой друг?
– спросила мать.

– Дай-ка лучше трубу, - сказал отец строго.

Мать принесла трубу, и он заиграл встречный марш.

* * *

Через два часа одноногий усадил нас в возок и прикрикнул:

– Тро-гай!

Свежие лошади побежали рысью. Отец сразу же задремал, стал похрапывать. Возок то подпрыгивал, то опускался куда-то в глубину, то покачивался. В окна были видны только скалистые стены. Спина ямщика сначала покрылась мокрыми пятнами, потом стала глянцевой от дождя. Я долго смотрел на блестящую мокрую спину, потом заснул.

Далеко позади остались и мрачный холодный Крестовый перевал, и стремительный спуск к селению Пассанаур, в котором в предвечернем сумраке светились окна.

Возница покрикивал на неторопливых лошадей. Повозка тряслась по каменистой дороге. Вдруг лошадиные копыта зацокали как-то особенно звонко.

В темноте я ничего не видел. Теплый ветерок донес обрывки музыки. В воздухе запахло мокрыми тополями.

В темноте появился светлый квадрат: кто-то открыл дверь. Высокий человек встал на пороге, отбрасывая длинную тень. Мы свернули направо, потом налево, из темноты выплыл тусклый уличный фонарь. Залаял басом невидимый пес, и повозку задергало: пес кидался лошадям под ноги. Возница хлестнул кнутом в темноту - раздался отчаянный визг, и все стихло. Глухой голос сказал:

– С приездом.

В темных окнах засветились огни.

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

На продолговатом плацу, с невысохшими лужами, окруженном приземистыми казармами, фельдфебель обучал солдат военным наукам.

– Серые порции!
– кричал он.
– Деревенщина! Никакого в вас нету понятия!

Из окон унылой казармы доносились трубные звуки.

Отец, как видно, знакомился с музыкантской командой.

Фельдфебель заставлял солдат бегать, колоть штыками воздух, плюхаться в грязь, подниматься. Поднимались они с грязными руками и лицами, но он не давал времени им обтереться.

Нет, я бы не хотел стать солдатом!

Ко мне подошли два мальчика. Один - вихрастый, курносый, веснушчатый, волосы у него отливали золотом, глаза были веселые и нахальные. Другой грузин, курчавый, нос с горбинкой; он был похож на орленка.

– Ты что здесь делаешь?
– спросил вихрастый миролюбиво.

– Смотрю.

– Нашел чем любоваться. Откуда ты взялся?

– Приехал.

– А кто тебя звал?

– Подожди, дорогой, пусть расскажет все по порядку, - вмешался грузин.
– У тебя отец кто?

– Капельмейстер.

– Капельдудкин?
– воскликнул вихрастый так весело, будто я ему сообщил что-нибудь чрезвычайно смешное.

Мальчишка свистнул и весело протрубил марш: - Тра-тата, та-та... Так это твой отец надрывается?
– кивнул вихрастый головой на казарму, из раскрытых окон которой продолжали вырываться трубные звуки.
– Старый-то на днях дуба дал. Мы называли его волчьей мордой.

– За что?

– За то, что злющий был, дьявол!

– А тебя как зовут, дорогой?
– спросил грузин.

– Сергеем.

– А я Васо Сухишвили.
– Он протянул мне руку.
– А он Сева Гущин, фельдшера сын.

– Разойдись!
– заорал так сердито фельдфебель, что я вздрогнул.

– Ты что? Он не нам. Он солдатам, - успокоил Сева.

За казармами был огромный пустырь. Мои новые знакомые подвели меня к большому камню.

– У кого ножик есть?
– спросил Васо.

Я протянул ему свой.

– Хороший ножик, - похвалил Васо. Он выковырял из патрона порох на камень, достал из кармана спички.
– Ну, берегись!

Пламя вспыхнуло, словно фейерверк.

– Здорово! Теперь я!
– сказал Сева. Наступила и моя очередь. Мне не хотелось показаться неловким. Я выковырял порох, зажег спичку - и вдруг в лицо и в глаза ударило чем-то горячим.

– Ой!

– А ну, покажи. Белый свет видишь? Значит, еще не ослеп, - успокоил Васо.
– Больше пороха нет, вот твой ножик. А впрочем, давай сыграем с тобой в "кбчи".

– Во что, во что?

– В "кбчи".

Васо достал из кармана баранью косточку.

– Не играй с ним, Сережка, он мигом тебя обыграет, - предупредил Сева.

– Чепуха! Ставлю против твоего ножика десять пуговиц!

В одну минуту Васо выиграл у меня ножик и десяток отличных перышек.

– Ну, это с тебя за науку, - сказал Сева весело.
– Никогда не играй с Васо.

Васо хозяйственно осмотрел ножик и перья и положил их в карман.

– Мне сам Георгий святой и тот проиграет.

...К обеду я поспел вовремя. Стол был накрыт, отец еще не возвратился, а мама напевала в соседней комнате песню: "Сулико, ты моя, Сулико..."

Я сбегал во двор, умылся, а мать все пела и пела.

Вдруг она смолкла, и в доме настала мертвая тишина.

Послышались тяжелые шаги. Возвращался отец.

– Обедать, Мария, - сказал он, входя.

Мать пробежала на кухню. Отец подошел к окну и стал смотреть на улицу.

– Садитесь, - сказала мать робким голосом.
– Обед готов.

Мать налила суп в тарелки, и я стал есть. Отец сказал:

– В понедельник пойдешь в училище. Ты должен отлично учиться, иначе я сдеру с тебя шкуру. За каждую четверку я буду отпускать тебе вразумление, за каждую пятерку поощрение. Ешь.

Мать кивала мне головой: ешь, ешь.

Мне расхотелось и есть, и пить, но я ел и суп, и котлеты, и пил чай, чтобы, чего доброго, не рассердить отца.

Он неторопливо, маленькими глотками пил темный чай и подбирал ложечкой со стеклянного блюдечка золотистый мед. Отец смотрел мимо меня, куда-то в стену, жесткими глазами. Мать молчала. Она знала, что, если заговорит за столом со мной, отец нахмурится и спросит:

– Что ты сказала, Мария?

А если она попробует завести с ним разговор, он еще больше нахмурится:

– Не веди разговор при мальчишке.

Наконец отец допил чай. Он полез в карман и достал сложенную бумагу.

– Вот тебе расписание. Прочти и распишись.

Я схватил бумагу и прошмыгнул мимо отца. На листке четким почерком было написано:

Расписание дня

сына военного капельмейстера Сергея Тучкова.

6 часов. Вставать, умываться с мылом.

6 часов 30 минут. Играть на трубе перед завтраком.

6 часов 45 минут. Завтракать.

7 часов. Играть на трубе после завтрака.