Чтение онлайн

Что же касается спора о смерти Есенина, он очень типичен для современного российского дискурса: на публичной сцене в спорах об истории обязательно сейчас присутствует одна и та же сторона — привилегированные рабы режима, для кого-то другого остается всё меньше места. А с того края всё прибывает, «привилегированным» уже тесно, и они начинают поджирать друг друга. Джугашвили-Сталин, как нечто конкретно-историческое, им вовсе не нужен, а нужен абсолютный диктатор, в которого они хотят превратить заурядного засевшего в Кремле пацана. Тот откровенно не тянет — ни по смекалке, ни по работоспособности. Интересная складывается ситуация, коей в мировой практике нет исторического прецедента. Как там оно у Тютчева — «счастлив, кто посетил сей мир в его минуты роковые»?

Завтра надо что-то докладывать Мокову.

В опустевшем от сотрудников Отделе мы пьем чай с польским крем-ликером, оставшимся от недавних «мероприятий». Этим отличным ликером с разным вкусовым наполнением была тогда завалена вся Москва, а потом он-любимый исчез по непонятным причинам.

Алексей вернулся со скромной информационной добычей.

По его впечатлению, бухгалтер — тип скользкий и хитрый: ни про какие два миллиона якобы не знает; отметить событие выпивкой ему покойный почему-то не предлагал, сам он отправился спокойно домой, жена может подтвердить. Еще этот «хитрый» про компаньона намек сделал в виде вопроса: «Они разве не вместе уехали?»

— А про третьего, про юриста, ты у него спрашивал?

— Спрашивал. Тот его уведомил, что в ночь в Киев уедет.

— М-м, значит, поездом.

— На машине, сказал.

— На машине? Леша!

— Чего ты?

— Два миллиона в пачках — это же приличного объема вещевая сумка. Как ее через границу поездом везти? Наши или украинские таможенники запросто могут попросить: «Откройте, пожалуйста».

— Да больно им надо. Хотя… ну, ты прав, рисковать так деньгами глупо.

— И свободой.

— Слушай, Жуковка ведь — киевское как раз направление. Он мог заехать, так? А потом в Киев. Сумку, правильно, как нечего делать — под сидение спрятать. А наши ребята тут говорили — пятьдесят долларов всего сунуть, как миленького на ту сторону без очереди пропустят, а хохлам еще пятьдесят — и «милости просим». Пулей пролетишь, без всякого досмотра.

Про такой пограничный фортель я тоже слышал.

Но волновал самый главный вопрос:

— Сейф, Леша, как шифр он мог знать?

— Н-да… или кто-то другой.

Дело это вызывает у меня раздражение, что совсем не способствует думать.

Выражение Лешиного лица вдруг продемонстрировало «идею»:

— Дим, а если он деньги в сейф просто не положил?

— То есть?

— Ну так, бросил куда-то сумку, настроенье приподнятое, подозрений никаких не испытывал, стал вместе с гостем закуски из холодильника таскать…

— Мысль интересная.

Впрочем, возражение быстро явилось:

— Тогда надо предполагать, что гость, кто именно — неважно, заранее предвидел такую неаккуратность?

Что-то еще попросилось сказать, неосознанное…

А теперь, да, осознанное:

— Вот какой тогда вариант просится. Этот «гость» не планировал совершать преступление. Вообще не планировал, понимаешь?

— Не очень.

— Экспромт. Деньги, как ты предполагаешь, оказались вдруг доступными, но само по себе оно не сыграло бы роли. Сыграло то, что хозяин вдруг почувствовал себя плохо и умер — нет пульса, нет дыхания, всё, короче, ему стало понятно.

— Гениально, с этим и надо к Мокову завтра идти!

— Идти-то можно. Только слишком декоративный получается вариант, это, во-первых.

— В чем декоративный?

— Вот в подобном стечении обстоятельств. Во-вторых, кто именно прихватил деньги и как их искать, всё равно непонятно. Обрати внимание еще на такую деталь: на сделке все четверо были вместе, а потом странно разбежались — каждый оказался сам по себе и про остальных ничего не знает.

Алексей что-то ответил, но слова не дошли, включилась внутренняя картинка — я опять иду по Кузнецкому.

Почему вдруг туда вернулся?

Снежинки в воздухе блестят от света фонарей и ярких витрин — здесь всё уже схвачено богатыми фирмами, нашими-ненашими — не поймешь, и деньги у некоторых людей должны быть какие-то бешенные, чтобы покупать в этих бутиках или, вот, в ювелирном…

— Дим, ты слушаешь? Еще одна деталь, про которую я не успел рассказать.

— Подожди. У этой дамы ведь есть драгоценности.

— Причем здесь… наверное, есть.

— У них сейчас принято друг перед другом фарс наводить — значит, обязательно есть.

— И что?

— А где она могла их хранить, просто в тумбочке? Ценный портсигар хранился в сейфе, а драгоценности в открытом, так сказать, доступе? Наверняка и уборщица приходящая есть — чего там, слямзила, и в Молдавию, какую-нибудь.

— Слушай, ты прямо в яблочко!

— Компаньон, я тебе говорил, тоже напирает, что не могла она не знать шифра.

— Вот по поводу него я и хотел: бухгалтер сказал, как бы так между прочим, что Георгий человек умный, разносторонний и в молодые годы в студенческом театре МГУ играл, даже заграницу на гастроли с ним ездил.

— Подставляет.

— А с другой стороны, артистический талант — не пустяк, нам развешивать с ним уши нельзя.

— Нельзя, согласен. Только вот выкладывать Мокову подозрения на вдову надо очень осторожно. Не говоря уже о том, что деньги она могла и не брать: открыла, посмотрела — их нет, а чтобы не навлекать на себя подозрений, заявляет теперь — шифр сейфа не знала. Опять же, какой ей резон — чтобы прикарманить шестьсот тысяч чужих денег? Вряд ли это такая уж значимая для нее сумма.

— Кроме одного случая.

— Какого?

— Сын — химик, ты сказал. И что она хотела слинять из России, а муж не хотел.

— Да.

— А если они решили его ядом грохнуть?.. Только где гарантия, что убийство не обнаружиться — тогда, значит, надо, заранее, разыграть историю с чужим в доме. Что ты улыбаешься, тут кардинальное расхождение жизненных планов.

— Всё правильно говоришь. Я как раз про это расхождение и подумал, и перед твоим приездом позвонил в лабораторию, чтобы забрали из той клиники пробы крови для анализов тут у нас. Завтра оформим заявку у Мокова.