Чтение онлайн

На её двери обнаружился порезанный на тонкие ленты чёрный платок Рыжика, собранный в замысловатую композицию с алым маком в центре. Диксон ещё раз вздохнул, расшнуровывая на коврике ботинки, и несмело вошёл в обиталище Ленточки, налитое, словно стакан, соком спелой весенней луны. Повсюду бинты, марля, креп, шифон – кружевные цветы, гирлянды из расшитых причудливым орнаментом тканей, ленты, хрустальные подвески и цепочки бус. Из приоткрытой фрамуги тянуло сквозняком, и ткань тихо шелестела, будто переговаривалась тысяча бесплотных голосов. То дальше, то ближе – неумолчный шёпот, накатывающий на твоё обморочно замершее сердце незримой волной. У Камилло мурашки прошли по коже; ему вспомнилась пустая комната в Березниках и эхо прошлого, шелест дыхания, что давно уже замерло – и всё же ещё здесь…

В три решительных шага Диксон пересёк спальню и захлопнул фрамугу, едва не выбив в ней стёкла. Постоял у окна, глядя на соседние, такие же длинные кирпичные дома с растянутыми на плоских крышах бельевыми верёвками, бочками для дождевой воды и затейливыми флюгерами.

Луна заливала его бледное лицо ртутью, отражалась в зрачках, заставляя серо-голубые глаза мерцать, словно лепестки серебрянок, по капле втекала в его кровь.

Вздрогнув, Камилло провёл по лицу двумя руками, словно стряхивая с него лунный свет, и резко задёрнул тёмные шторы. Не снимая расшитого маками покрывала, улёгся на Ленточкину постель, вытянувшись во весь рост и заложив руки за голову. Он очень странно себя чувствовал: как будто у него пробиваются крылья, как будто что-то странное, что-то непостижимое готовится вырваться на свободу, расколов Камилло Диксона, подобно скорлупе. Душа старого домашнего пса линяла с него клочьями, обнажая… пока неясно, что или кого именно.

«Ну и пусть…» – подумал Диксон беззаботно уже сквозь дрёму, зевнул и уснул окончательно.

====== 30. Утренний рейс ======

– …Эй, соня, хватит храпеть, на кухне посуда трескается, – торопливый сбивчивый шёпоток щекотливо коснулся уха мирно дрыхнущего с открытым ртом Камилло Диксона, и заставил того недовольно завозиться. – Если хочешь успеть на трамвай, пора мыться-бриться-одеваться!

– М-м… Ленточка, ты? – Камилло нехотя разлепил ресницы, всё-таки проснувшись. Возле его постели стояла девушка в паутинчатом бледно-синем платье, кутающаяся в шаль с бубенчиками по краю. В комнате плавали серые, седые предрассветные сумерки; было зябко и хотелось горячего и сладкого чая.

– Тс-с, не кричи, девчонки только час назад приползли, умотанные в тряпку. Собирайся тут потихонечку, чайник я тебе уже погрела, – девушка присела рядом на корточки, и Диксон понял, что это не Ленточка, а одна из её товарок: худенькая, с уложенными в корону и перевитыми васильками рыжеватыми волосами.

– Я Аанна, с сорок восьмого маршрута. Ленточка сказала, ты хотел с нами первым утренним рейсом ехать…

– Да, спасибо, что не дали мне проспать это событие, – Камилло улыбнулся и потянулся со скрипом, словно расправляющее ветви навстречу солнцу высокое дерево.

– Попей чая с колбасой и приходи на круг конечной, я пока вагон проветрю и конфетти с пола подмету, – Аанна тоже улыбнулась, вставая и отряхивая примявшийся подол. – У меня трамвай украшен хрустальными шариками и шёлковыми бабочками, он один такой, не промахнёшься. И смотри, не опаздывай! – подумав ещё чуток, Аанна щёлкнула пальцами и радостно прибавила:

– Ах, да! Ленточка велела сказать, что колбаса не из пауков, кушай смело.

– А из чего она? – шёпотом крикнул Диксон Аанне вслед.

– Из кровежорок, – махнула та длинным кружевным рукавом и улетучилась.

«Как трогательно!» – пробубнил себе под нос Камилло, обуваясь у дверей и шествуя на кухню в общество чайника. Колбасу он, понятное дело, проигнорировал, сперев себе из холодильника кусок белого сыра с крылатой коровой на обёртке, совсем как на майке кучерявого Полли. Потом подумал чуть-чуть и прихватил с собой в дорогу баночку восхитительного паштета из печени рыбальщиков плюс пару сдобных булочек.

Во всеоружии, с запасом еды в одном кармане и с семечками кровежорки в другом, Диксон вышел на пустое крылечко, натягивая перчатки, и обозрел панораму депо из-под полей шляпы взглядом полководца. Здания тонули в белёсом утреннем тумане; серое небо на востоке только-только начало наливаться спелым розовым светом грядущего дня. Мир спал, и лишь какой-то невероятно стойкий учёный в расстёгнутом пиджаке и полосатом шарфике весьма запутанным маршрутом целенаправленно грёб наискосок по заснеженному полю в направлении трамвайного кольца. Прищурившись, Камилло с удивлением узнал в этом неспящем давешнего Полли. Судя по на редкость извилистой траектории передвижений и причёске «ночевал я в сеновале», Полли был мертвецки пьян. Ко всему прочему, он периодически начинал громко петь романс «Я Вас любил, любовь ещё, быть может…», но сбивался на втором куплете и начинал всё заново.

Диксон осуждающе поцокал языком, при этом с очаровательной простотой предпочитая не вспоминать свою джазовую молодость и еженощный праздник жизни. Потом ещё раз потрогал в кармане кулёк с семечками, убеждаясь, что он на месте, и тоже пошёл к конечной. Правда, по берегу озера, а не напрямки – уж очень не хотелось начерпать снега в ботинки. Это Полли всё равно, а у него ревматизм напополам с радикулитом…

Поскрипывая на ходу, словно старый трамвай, Диксон двинулся по расчищенной дорожке между домов к зданию депо, – но не дошёл. Брякнула замком массивная дверь депо, и на крыльцо траурным лоскутком выскользнул Рыжик. Вид у него был такой, что Камилло только ахнул и схватился за сердце, вцепившись пальцами в одну из тряпичных заплаток на пальто.

– Камилло? Камилло Диксон? – обратился к нему Рыжик вопросительно. Его голос неуловимо менялся – то звенел стеклянными колокольчиками, то чуть шептал, словно ветер подземки, то обретал мягкость и переливы норкового меха.

– Он самый, – мрачно отозвался Камилло, не в силах оторвать сведённую судорогой руку от пальто, а взгляд – от исцарапанного, в засохшей крови и каплях ртути лица Рыжика со странно перекосившимися, левая выше правой, бровями, и с безумными лунными искорками в чёрных глазах. – Тот самый, который, осмелюсь тебе напомнить, твой неназванный отчим, лучший друг и отрада жизни. Ну как, припоминаешь?..

– Да я помню тебя, помню… Камилло, – махнул рукой Рыжик и улыбнулся. Странная это была улыбка: словно Рыжик нечаянно обронил её, разбив на сотню осколков, а потом склеил обратно. И получилось очень похоже на прежнюю, но всё-таки что-то не то.

– Когда вернёмся домой, придётся мне начистить ведро картошки и мешок лука, да… Ну и ладно. Где наша не пропадала, – Рыжик опять махнул рукой. – Я ведь обещал тебе не теряться, Камилло, но не выполнил это обещание. Прости.

– Рыжик… а ты вернёшься… домой? – тихо спросил Камилло, глядя в дикие раскосые глаза – и увидел, как в глубине чужих зрачков хищной рыбиной плеснулась… неужели печаль?

А в следующий миг Рыжик опустил ресницы, ускользая, пряча, не давая присмотреться.

– Вернусь, – ответил он резко. – Кто бы сомневался.

Повисло молчание. Вдалеке звякнул трамвай Аанны, подъезжающий к конечной остановке.

Рыжик вздохнул, всё так же не поднимая склоненной головы, не давая смотреть себе в глаза.

– Прости… мне сейчас очень тяжело, – он кончиками пальцев виновато коснулся стиснутой руки Камилло. – Когда-нибудь ты поймёшь, по какому бритвенному лезвию я сейчас иду, и что для меня каждый новый шаг… но это не оправдывает мою дерзость и злость по отношению к тебе. Мне так стыдно за себя, Камилло, очень стыдно. Прости меня, потому что, когда ты узнаешь, за что я просил прощения… Впрочем, неважно. Забудь. В этом мире паутины, кружев и бинтов у меня даже мысли все позапутались – сплошь петли да узелки. Хватит с меня этих слов, от них только хуже делается. Забудь, что я тут наговорил. Пошли к Ленточке?..

– Я это, хотел на первом трамвае прокатиться. Потому и выполз так рано, – слегка суетливо отозвался Диксон, засовывая руки в карманы и отступая спиной в сторону трамвайных рельсов. Сейчас он сам себе напоминал косиножистого Леонара. И ещё ему было очень гадко из-за того, что Камилло впервые за всё время их знакомства сознательно солгал Рыжику.

– А, ну катайся, это весело, – Рыжик мизинцем почесал левую бровь, – к обеду-то вернёшься?

– Конечно. И не волнуйся за меня, – Камилло с тяжёлым сердцем провёл костяшками пальцев по скуле Рыжика – вторая рука сжимала в кармане кулёчек с семенами кровежорок. – Ты ж сам знаешь, у меня меркаторский нюх на Некоузскую географию. Я теперь нигде не заблужусь.