Чтение онлайн

«...И хоть ни в чём я не грешна, суждено мне пасть от руки светлого ангела. Или всё же грех это для ведьмы – любить земного мужчину? Любить чужого мужчину... Душа собачья, тоскуя, воет где-то на Тёмных полях, страшась небытия. А мне... мне тревожно? мне обидно? мне больно? Наверное, мне жаль тех, у кого больше не будет Стефании Пеккала. Жаль всех своих детей – и приёмных, и собственного, моего маленького золотоглазого узмара. Жаль Поля, впутанного в паутину противостояния двух равноправных правд. А себя – нет. Не жаль. Мне всё равно, какой облик примет Чужая Невеста, когда придёт ко мне накинуть фату на побледневшее лицо. Только собака воет всё отчаяннее, ввинчиваясь своей глухой тоской в моё тело, словно ржавый шуруп. Стократ страшнее казни – ожидание её. Скорей бы вечер...»

Дети читали. Читали, кусая губы, сердито смаргивая слёзы, вытирая щёки рукавами, стыдясь и отворачивая друг от друга лица...

– Полли... точно её убьёт теперь, – сумрачно глядя из-под мокрых ресниц потемневшими сине-голубыми глазами, сказала Анияка.

– Нет, – почти беззвучно шевельнул губами Майло. – Нет. Мы знаем. Но Поль... он не знает. И не узнает. Мы отняли у него оружие... против этой белобрысой гадины. Потому что Поль после смерти мамы... остался с ней. Рыжик был прав. Мама, прости меня... прости...

Опущенная на скрещенные руки черноволосая голова, едва заметно вздрагивающие плечи, единственное, похожее на каплю клюквенного сока алое пятнышко на перебинтованной шее – словно девушка-трамвайщица уронила слезу. Иных слёз не увидит никто... Никто.

...Они тихо выходят из кухни, избегая смотреть друг на друга, оставляя Майло Пеккала наедине с его собственной Истиной. И где-то в очень далёком, запретном, затянутом паутиной уголке души каждый постыдно рад тому, что это не он остался сидеть на кухне.

Состояние полпути

К ночи метели наконец-то надоело перекрашивать мир в белизну – она бессильно махнула усталой рукой и ушла на Север, бросив на землю ведёрко с малярной кисточкой в жесте последнего отчаяния. Мир Некоузья, безразличный ко всем стараниям себя обелить, продолжал двигаться и жить, и воздух снова наполнился мокрым запахом оттепели. Ветры, стряхивая с себя последние крупицы снега, всё набирали и набирали силу. Их голоса казались Нарциссе похожими на хлопанье громадных, только что постиранных простыней, развешанных где-то в беззвёздном сине-чёрном небе. Зябко нахохлившись на переднем сиденье старого голубого «Паккарда», девушка неотрывно смотрела в окно, хотя смотреть там было особенно не на что. Выехав из Никеля через Старый город, Рыжик двинулся в интернат дорогой через какие-то заброшенные, никогда раньше не виданные Нарциссой промзоны. Возражать против такого маршрута или указывать Рыжику другую дорогу принципалка не рискнула. Лишь нервно поводила плечами и впивала пальцы в муфточку, когда они проносились под решетчатыми эстакадами, или протискивались по узеньким проходам между кирпичными или бетонными заборами с колючкой по верху. Иногда из-за рваных в лохмотья облаков выскакивала горбушка Луны и насмешливо косилась с высоты на Нарциссу, что всё крепче и крепче жалась щекой к холодному стеклу.

– Тебе страшно, Нарцисса?.. – неожиданно спросил Рыжик, и ещё неожиданнее остановил «Паккард» на каком-то непонятном треугольном перекрёстке между затаившейся во тьме громадой цеха, вахтёрской с разбитым прожектором и водонапорной колонкой. Нарцисса, собрав всю свою волю в стиснувшие пушистое нутро муфточки кулаки, повернулась к нему лицом и даже посмотрела в поблёскивающие в полумраке глаза Рыжика. Открыла рот, чтобы ответить: «Нет!», но тут Рыжик чуть подался вперёд, и едва слышным голосом, похожим на осыпающиеся со стен и потолка струйки сухой пыли, сказал:

– А мне страшно, Нарцисса. Хотя внутри уже ничего не осталось, чем можно чувствовать, мне всё равно страшно. И не ври, что тебе нет.

– Ты наш с Элен враг... но пока мы едем, я всё думаю, – Нарцисса, не в силах вынести давящей беспросветной мглы взгляда напротив, чуть опустила ресницы. Ей казалось, что по опаловой, светлой радужке её глаз неумолимо расползаются чёрные пятнышки, затапливая их, словно нефть по весне.

– Я думаю... что, если бы мне пришлось тоже быть частью Пророчества. И делать что-то через «не могу»... Ответ неутешителен.

– Почему же? Насколько я помню свой предыдущий визит в Кирпичное, ты там весьма высоко взобралась по верёвочной лесенке уз. И ловишь высокие ветры, а не палубу драишь... – Рыжик выудил из бардачка свежую, ещё не початую пачку «Честерфилда», неловко выбрался из машины, по щиколотку провалившись в снег, и оперся спиной о дверцу «Паккарда». В неверном лунном свете его лицо приобрело печальное выражение – впервые с тех пор, как Мария выдернула из груди Рыжика ведьмину стрелу. Мир, что походил всё это время для Рыжика на плоскую картинку в контровом свете, с безликими бумажными фигурками и надуманными диалогами, вдруг снова обрёл объём и даже смысл: словно резко навели фокус. «Близится финал, и потому мне дозволено чуть больше, чем просто идти к нему. Идти с той же пустотой внутри, что ожидает меня… там. После всего. Казни фарфоровых кукол – это, право, так скучно... – почти безразлично помыслил Рыжик, прикусывая в углу рта сигарету: без надежды, что горечи табака удастся перебить медно-сольный вкус запёкшейся крови, скорее, с целью согреться тёплым дымом. – Это забавно… что я ещё до сих пор чего-то хочу. Покурить, рюмочку коньяка и шоколада сладкого... ага».

Он выпустил из губ лёгкий дым, запрокинув голову и глядя на Луну. Тихо скрипнула дверца: Нарцисса тоже всё-таки вышла из «Паккарда» и, подворачивая ноги и черпая снег в отвороты своих модных ботильонов, пробралась к Рыжику. Похлопала своей муфточкой по левой фаре машины, устремлявшей упрямый луч света в полную неизвестность окружающего.

– Да, Норд, я вторая принципалка в Кирпичном... и это я послала за тобой офицеров Крейга и Арро, а вовсе не Элен Ливали. Она узнала об этом уже постфактум, – негромко сказала Нарцисса, глядя в перерытый снег. Назвать стоящее рядом существо «Рыжик» у неё попросту не поворачивался язык. Страха не то, чтобы не стало – скорее, его на некоторое время сменило усталое безразличие к собственной судьбе. – Я вообще много чего сделала ради того, чтобы наш клин стал светлее и удобнее для его обитателей. И правильно, что сделала. Но ведь меня вели мои искренние желания, а не навязанная мне воля! Поэтому ответ будет неутешительный: из меня никогда не выйдет Мессии.

– А надо, чтобы вышел?.. – спросил Рыжик у ненастного неба, опять затягиваясь. Нарциссу этот вопрос, мягко скажем, озадачил:

– Ну, как сказать, Норд, всякое случается. Ты ведь, когда был директором в НИИ, тоже наверняка не предполагал, что придётся... исправлять какие-то неправильные вещи в чужом и невероятно нелепом мире? А если и на меня когда-нибудь с ясного неба свалится предназначение? Я не смогу самоотречься ради высших целей... и всё испорчу. Цветок вырос в вечной тени, знаешь ли. Я ведь постоянно хотела быть не второй, и даже не первой принципалкой. А теперь... уже не знаю. Чтобы достичь многого, нужно и представлять собой нечто большее, чем другие.

– Ты не поверишь, но, чтобы достичь многого, достаточно просто случайно оказаться в нужное время в нужном месте, – Рыжик взял себя одной рукой за локоть, задумчиво держа сигарету возле губ. Поднимающаяся над ней струйка дыма была похожа на вопросительный знак... или змейку?

Рыжик еле заметно грустно усмехнулся, вспомнив, как текли сплавом меди с золотом, сияя даже ночью, его живые локоны... когда-то очень давно. В другой жизни, с другим именем – а теперь у него нет ничего, совсем ничего, даже веры в то, что что-то появится или изменится.

– Только вот, – продолжил он, жестом пальцев с сигаретой прерывая попытавшуюся что-то возразить ему Нарциссу, – этого недостаточно, чтобы удержать, и тем более преумножить то, чего ты достиг в счастливое одночасье. И за это я уважаю Элен Ливали – ей удалось.

– Я думала, ты её ненавидишь, – осторожно заметила девушка, искоса глядя на тонкий, какой-то нездешний профиль Рыжика, окроплённый неверным светом играющей с облаками в пятнашки Луны. Ей неожиданно страстно захотелось продолжить путь, чтобы как можно скорее оказаться в знакомом до последнего кирпичика, ярко и празднично освещённом здании интерната, а не в этом неуютном межмирье, в странном состоянии полпути.