Чтение онлайн

— Ну, так что? — спросила Рэйен, ласково касаясь обеих щёк дочери. — Пойдёшь досматривать сны?

Сны…

Леви сжалась от нахлынувшей тревоги. Нет, её сновидения были не просто беспокойными — смутные образы, вызывающие не страх, но дрожь ненависти, пытались докричаться до неё из забытья.

— Что случилось, милая? — Глаза мамы заблестели беспокойством.

— Мне приснился кошмар…

Рэйен обняла дрожащую дочь; Леви почувствовала, как продолговатая ладонь успокаивающе ложится между лопаток. Вельвет платья пах лавандовыми духами, утро — кофе и весенним дождём. Из маминой спальни выглядывал краешек тёмно-зелёного пледа с крупной бахромой, цепляясь за порог, будто лапа Гринча.

— Ну, ну, девочка моя. Нечего бояться, слышишь? Все ужасы остались под кроваткой.

— Это из-за предчувствия, наверное. — Леви шмыгнула носом, утыкаясь в плечо матери. — Как хорошо, что ты никуда не едешь.

— Да ладно тебе. — Рэйен засмеялась и повлекла дочь в сторону кухни, к трепещущей бисерной портьере. — Я ведь всегда возвращаюсь, иначе и быть не может.

Глядя, как тёмный ручеёк кофе бьётся в бежевой чашке, Леви нервно растирала мёрзнущую левую руку. Несмотря на то, что ветерок из кухонного окошка веял теплом, её запястье так оледенело, что кожа на нём почти ничего не чувствовала. Поставив перед ней овсяное печенье, мама ускользнула за дверь спальни, откуда мгновенно вернулась с одеялом; его шерстяные объятия победили дрожь, но запястье никак не отогревалось.

— Что снилось-то? — спросила Рэйен, усаживаясь напротив дочери и отхлёбывая из своей кружки.

— Не могу вспомнить. — Леви задумчиво накрыла чашку холодной ладонью и прислушалась к ощущениям. Казалось, что горячий пар обвивает ледышку и уносится прочь, ни капли её не растопив. Должно быть, это нервное. — Кто-то с кем-то дрался, кажется.

— И как? — Мама ободряюще улыбнулась. — Наши победили, я надеюсь?

— Нет, — вырвалось у Леви раньше, чем она успела напрячь память, — точно нет.

— Жаль. Одно хорошо: это явно не про нашу экспедицию. Слава Богу, мы ни с кем не дерёмся в поездках уже много лет.

— Я всё равно не хочу, чтобы ты ехала.

— Не упрямься, маленькая вредина. Меня не посылают в хоть сколько-нибудь опасные места, ведь я ещё должна воспитывать будущее светило Ассоциации.

С этими словами Рэйен засмеялась и потрепала дочь по голове. Её прикосновение опять вызвало в Леви непонятное желание разрыдаться.

— Мам, а если я не хочу становиться практиком?..

Вопрос прозвучал так оглушительно и неожиданно — прежде всего, для самой Леви — что время замерло на миг. Или так казалось оттого, что воцарившуюся тишину не посмело нарушить даже тиканье часов.

— Слышали бы тебя твои школьные друзья. — Мама продолжала улыбаться, не выказывая ни удивления, ни гнева. — Кто из них отказался бы стать волшебником, если бы имел выбор?

— Не знаю. Но мне кажется, что из меня выйдет плохой маг. Во всяком случае, я никогда не буду такой, как ты.

Рука Рэйен медленно гладила волосы дочери. Что-то стукнулось в окно и тут же пропало.

— Это какой же?

Леви пожала плечами, заставляя себя вдавливать пальцы в обжигающие края чашки. Столкновение леденящего озноба и жгучей боли где-то в области ладони помогало удерживать мысли целыми.

— Ты всегда знаешь, как поступить правильно. Не ошибаешься, не…

— Девочка моя, если бы я не ошибалась, ты не была бы знакома с этим коз… ох, в смысле, с твоим бывшим отчимом.

— Это не такая ошибка. — Леви помотала головой. — Ничего страшного ведь не случилось.

Улыбка Рэйен на секунду погасла, чтобы вспыхнуть снова — мягче, грустнее и теплее:

— Я очень рада, что ты так думаешь, милая.

Часы снова затикали, прикидываясь, что ничего не произошло. Мама подлила себе ещё немного кофе, а Леви убрала руку от чашки, отчаявшись дождаться победы горячего пара над мерзким холодом в запястье.

— Но, видишь ли, — продолжала Рэйен, — дело не в том, что я не ошибаюсь. Дело в том, как я к этому отношусь. Никому в целом мире не доводится ошибаться так часто, как учёным. Мы этим обычно и заняты — суёмся в каждую возможную пропасть, чтобы отыскать по-настоящему надёжную тропинку, по которой люди смогут пройти к чему-то новому.

Леви молчала и смотрела в окно, до половины занавешенное золотистой тканью. У самого верха рамы колебалась ветка, одетая юной листвой, и это выглядело так, словно тёмная рука пытается натереть зелёной салфеткой бледно-голубой фарфор неба.

— Можно сказать, что ошибаться — наш долг. И мой долг, в частности. Но, Леви… помни, пожалуйста, что я никогда не стану на тебя давить. И не отправлю в Ассоциацию, если ты откажешься.

— Но разве ты не можешь сказать, что будет для меня лучше?

— Не выйдет. Во-первых, я не знаю. Во-вторых, нам и так приходится жить с постоянным страхом того, что от наших ошибок могут пострадать другие, и сейчас я хочу побыть эгоисткой. Решай.

Мама встала и отошла к кухонному шкафчику, чтобы достать сахарницу. Та куда-то пропала, и поиск снова принёс в комнату молчание.

Решения…

Леви съёжилась. Сложно доверять суждению человека, которого совсем не знаешь, и ещё хуже, если этот самый человек смотрит на тебя из зеркала. И как думать, когда рука почти отмёрзла?

Ох, что происходит?..

Откуда эти кристаллы льда, грызущие кожу, точно стая голодных крыс?!

— Главный подвох, моя милая, — Рэйен стояла спиной, не видя ужаса на лице дочери, — в том, что ты и не узнаешь, что для тебя лучше, пока не наделаешь вагон ошибок. Без отбитых локтей не получится.

— Мам…

Мир замигал, точно целиком питался от неисправной электросети. С каждой секундой ледяная корка поднималась всё выше к плечу, и на самой грани слуха забормотали странные голоса. Чашка кофе стояла совсем близко, но больше ничем не пахла. Воздух опустел, часы замолчали, и кружка Рэйен неожиданно растеклась по столу, как пластилин.

— Мамочка! — Леви вскочила и бросилась к тёмно-фиолетовой фигуре.

Рэйен Дим обернулась. Вместо сахарницы в её руках была скрипка.

— Но, знаешь, я буду любить тебя с любым количеством синяков.

Острый лёд на руке Леви вскрыл пространство, и оно лопнуло чернотой, точно исполинский нарыв. Сон — крепкий, вязкий и плотный, как опухоль — начал растворяться под действием неслышного крика, исходившего от толстой холодной корки. В распахнутое окно ворвался ветер, и он был тяжёлым, словно груда цепей.