Чтение онлайн

Риточка заразилась от Норы ее тяжестью, беспокойством, виной, страхом будущего.

Кто-то сказал ей, и она запомнила: «Если ты чувствуешь вселенскую тоску, это означает, что какой-то мерзавец или негодяй просто обидел тебя». Все так. Она ясно понимала, что все получилось плоховато, но такая тяжесть и смятение посетили ее, легкую нравом, впервые в жизни.

Ее медные кудряшки уже не кудрявились как прежде, а ореховые глаза при вечернем освещении казались просто карими.

Это были симптомы болезни. А еще глухой вместо звонкого смех, бледность щек, пробравшаяся в дом некрасота на столе, подоконнике, полочке в ванной. Некогда чудно развалившийся на белой скатерти завтрак, перепрыгнувший в ее светлую комнату прямо с поблескивающей журнальной картинки, захрял, чашка пролила кофе, сыр пошло вспотел и скрючился, некогда малахитовые листья салата стали прикидываться вялыми столовыми салфетками – весь ее некогда искрящийся, как она сама, мир стал отчего-то издавать затхлый запах, преобразовывать радость в усталость, застревать на полкартинке, когда разворачивающееся в нем действие оказывалось хотя бы чуть-чуть интересным.

Она попросит Нору об услуге.

Она наплетет ей невесть что, чтобы оправдаться.

Она будет очень хорошо готовить выставку.

Она станет нейтрально общаться с Павлом.

Или все то же самое, но со сменой имен: попросит Павла, станет нейтрально общаться с Норой.

Или, может быть, вообще снести на свалку этих скрипунов, половить кого-то полегче, посвежее, пускай даже и с меньшим весом и размахом крыльев? Зачем ей сдалось это старичье?

Что ей вообще от них надо?

И от этой чумной работы? Она так устает от подготовки фальшивых праздников, это забирает у нее столько сил и радости!

Может быть, все-таки нужен муж, дети?

Благородный иностранец, врач английских кровей.

Страстный итальянец, обладатель густых бровей.

Авантюрный марокканец или просто умный еврей.

Риточка болела.

В конце концов, это они, эти старые-чужие, втянули ее, чтобы оживить себе кровь.

Они уже завяли друг от друга, и они придумали себе игру в нее, Риточку.

Они вытрутся ею, они положат в нее свой хлам, они закапают ее свежую кровь себе в глаза и нос, как наркотик, и выпросят у боженьки себе еще чуточку кроводвижения, еще чуточку воздухоплаванья и другого spa, которые должны быть дарованы только молодым, чтобы у них была возможность достать из себя Судьбу.

Эти двое, думала Риточка, уже приготовлены Судьбой, на них уже и ценник, и бирка с местом назначения, так вот почему, вот почему они воруют у меня мою молодость, они просто хотят выкрасть из меня еще чуть-чуть свежего неба!

Ей позвонил Кремер.

Давно хотел лично, – выдохнул он в трубку. – Тут о вас говорят так комплиментарно. Поможете мне прилично выглядеть на Родине?

Для маленького устроителя праздников из маленькой праздниковой конторы звонок такого гиганта был большой честью.

Потом ей позвонил Павел. Сказал заговорщески:

Выставка будет, ничего тормозить не надо, наоборот, надо ускориться.

Для маленького устроителя праздников из маленького праздничного агентства звонок такого богача был большой честью.

Вдохновленная участием Кремера в интриге и его подставным звонком, прикрывая надорванную и заплеванную душу маленькой смуглой ладошкой, ей позвонила и сама Нора:

Ну как ты, девочка?

Риточка болела. На работе ее гладил Андрюша, она исправно рассказывала ему о благоприятной суете вокруг прожекта, который грозился озолотить контору, но она уже не сверкала, а Андрюша гладил ее уже не сверкающую, потому что она принесет ему не только куш, но и сто душ, то есть известность, а это для маленькой конторы с маленькими устроителями – настоящий гешефт.

Риточка все время вспоминала, что никогда раньше не хотела ничего. От этого искрилась и была такой легкой. Как ночное казахское небо. Как дневное казахское небе, без ветерка и облачка. Она хотела только пить наэлектризованный городской воздух с неоновыми трубками вывесок и рекламы, мчаться со скоростью ветра под музыку из автомобильных динамиков, ласкаться ко всем и чувствовать чудодейственную власть своей отмычки.

Но ее заразили, меня заразили, повторяла она в лихорадке, втянули в свое паучье дело, в свое тянучье дело.

Может быть, тогда попытаться умыкнуть Кремера и насолить им всем? Для девушки на выданье каждый парень чем не жених?

Вы говорите, гомосексуализм? – Нина подняла одну бровь, затем вторую, не в силах выбрать, какой из двух бровей она должна отработать эту тему. – Здесь в Италии он не вызывает никакого интереса. Это не вещь, не суть, не явление, не феномен, – неумело скаламбурила она.

Анюта слушала разве что не разинув рот.

Нора сидела рядом с ней, купив ей в этот волшебный итальянский весенний день и сумку, и юбку, и свитер, и брюки, и гладила ее по спине, одновременно ласково и отстраненно, словно в находясь в глубокой медитации.

Тему гомосексуализма за этот прекрасный вечерний чай принес Кремер, за круглый стол, под низкий тряпичный абажур в мелкий цветочек с кистями, к варенью из айвы… Он решил написать пару античных сюжетов и раздумывал над Нарциссом.

По-моему, гомосексуализм – это что-то лишнее, – усмехнулся Павел, поглядывая на Анюту, – какая в нем радость для нормальных людей? Даже как рекламный ход – и то лишнее, – поразмыслив добавил он.

Нина передумала умничать, в конце концов, почему бы ей не поддержать тему, для нее самой совершенно безопасную. Ну, увлечется Кремер гомосексуализмом, влюбится в какого-нибудь натурщика и что? Куда лучше, чем в натурщицу!

Это такой виток развития, – добавила она, закончив внутреннюю работу по этому поводу, – он необходим, чтобы от него оттолкнуться и идти дальше. Плыть, плыть, не идти.

У меня такие друзья есть, – с гордостью констатировала Анюта.

В Москве или в Италии? – с неподдельным интересом поинтересовалась Нина.

И там, и там, – хихикнула Анюта, – они везде есть!

Отчего-то все молча посмотрели на Нору.

Сразу после горячительной и защитительной речи Кремера, что это и есть настоящая страсть, которая объединяет не разное, а идентичное, тем самым подчеркивая его идентичного, значимость.