Чтение онлайн

Я очень люблю море и всевозможные суда, но эта выставка только испортила мне настроение. Тому, кто любит бабочек, тяжело видеть их наколотыми на булавки.

От старых шхун, изображенных на холстах, даже не пахло морем, стены музея украшали отутюженные паруса в рамах и застывшие под стеклом волны.

Директор музея сам проводил меня по выставке, это был веселый, приветливый человек, и он изо всех сил старался, чтобы его суда ожили передо мной. Я произносил: «Да, да!» или «Разумеется!», делал по обязанности какие-то записи, а сам украдкой поглядывал на часы. Взгляд мой тупо скользил с картины на картину — вот еще одна бабочка норвежского пароходства, насаженная на булавку.

И вдруг неожиданно в стене музея как будто пробили брешь.

Я замер на месте и уставился на картину, захваченный до глубины души.

На ней было изображено разбившееся о скалу судно в лунном свете. Это был небольшой пароходик, наскочивший на отвесную морскую скалу. По-видимому, то были норвежские шхеры. Сквозь бегущие облака просвечивала круглая луна.

Я сказал, что было изображено на картине, но это ничего не объясняет. На меня подействовал не сюжет, но что-то скрытое в нем, что-то невидимое. Магнитное силовое поле тоже невидимо, но кучка железных опилок, насыпанных на бумагу, располагается в определенном порядке, который свидетельствует о его присутствии. Здесь было другое силовое поле, создаваемое и цветом и композицией. За холстом угадывался магнит. Я попробую описать эту картину, описав три другие, которые она мне напомнила. Ни одна из них прямо не похожа на нее, но каждая, по-своему, раскрывает одну из ее сторон.

Первая — это «Маяк Вардё» Педера Балке, яркий образец романтизма, вы все, конечно, видели ее в Национальной галерее. Колорит ее строг: белый цвет чередуется с сепией, переходящей в черноту. Сюжет: прибой у пустынного берега под низким, сулящим непогоду небом. Вдали, на заднем плане, — маяк, — одинокое творение человеческих рук, маленький и беспомощный против непобедимой стихии. Это образ самой Норвегии, форпоста Земли, выставленного против Космоса.

Другая картина — «Остров мертвых» Арнольда Бёклина. Скалистый островок с крутыми берегами и высокими кипарисами. В скалы врублено здание, большие ворота ведут внутрь горы. На берегу залива стоит белая скульптура какого-то животного. Нет никаких признаков жизни, вода неподвижна. Медленно скользит лодка, управляемая одним веслом, гребец сидит к нам спиной. На носу лодки стоит гроб, рядом — фигура человека в белом. Она тоже обращена лицом к берегу, а к нам — спиной. Душа подплывает к Острову мертвых.

Третья картина принадлежит кисти Джорджио Де Кирико, самого удивительного из всех сюрреалистов. Представьте себе широкую улицу, разделенную на семь полос, которые уходят в перспективе к дворцу на заднем плане картины. На самой улице и вдоль нее стоят или сидят на пьедесталах и ящиках какие-то гротескные человекообразные фигуры, мраморные чудовища. В ярком солнечном свете геометрические предметы отбрасывают резкие тени. Сюжет этой картины не имеет ни малейшего сходства с картиной кораблекрушения, но у них есть нечто общее в технике письма, она производит то же впечатление гибели и безжизненности. Контуры предметов резко очерчены, все детали как будто схвачены сверхчувствительным объективом. И устремленная вдаль перспектива притягивает взгляд к какой-то точке, скрытой за холстом, имя которой — Смерть. Картина Де Кирико называется «Тревожащие музы».

Директор продолжал что-то мне объяснять, но я ничего не понимал. Когда я немного опомнился, он хотел вести меня дальше.

— Мы приобрели еще одного Кристиана Крога. Вы непременно должны его посмотреть…

— Кто написал эту картину? — Я старался говорить небрежно и безразлично.

Он с удивлением взглянул на меня — ведь только что он назвал мне имя художника.

— Като Зауберманн. Довольно известный мастер.

Да, я слышал это имя и раньше, но оно не ассоциировалось у меня ни с какими картинами.

— Он норвежец?

Директор опустил глаза.

— Да. Он умер вскоре после того, как написал эту картину.

Я подошел поближе. Да, вот его подпись. Зауберманн, 1946. Кроме того, я прочитал надпись на обломке штевня — «Арго». Чей это корабль так назывался? Ах да, на «Арго» Язон плавал в Колхиду за золотым руном.

Мы прошли к «Лоцману» Кристиана Крога, но у меня в памяти не осталось даже зюйдвестки этого лоцмана.

Что-то потянуло меня за рукав и направило мое внимание в другую сторону. К судну «Арго», потерпевшему кораблекрушение у скалистого острова на побережье Норвегии.

В тот же день, только немного позже, я получил в редакции другое задание, которое пришлось мне по душе больше, чем посещение музея. Мне предстояло взять интервью у моряков, спасенных с шхуны, потерпевшей крушение во время шторма в Северном море.

Мы сидели в кают-компании судна, спасшего моряков. Только что спасенные моряки — хороший объект для интервью. Они радовались жизни, и их светлые волосы еще дыбились от соленой воды. Шторм, разбивший их шхуну, еще стоял у них перед глазами. Они рассказывали о случившемся наперебой, и только один не произнес ни слова.

Они везли зерно, которое намокло от воды, попавшей в пробоину. Зерно в мешках забродило, и огромные мешки начали ходить ходуном по всему трюму — самое плохое, что может случиться с грузовым судном во время шторма. Моряки не теряют наблюдательности, даже когда их жизнь висит на волоске, — на меня хлынул поток подробностей, на мой блокнот буквально летели брызги. Но я не спускал глаз с моряка, не принимавшего участия в разговоре.

Узнав все, что требовалось для газетного репортажа, я поднял голову.

— Кто-нибудь из вас раньше уже попадал в кораблекрушения?

Все замолчали и только поглядывали друг на друга. Может, об этом не полагается спрашивать? Кто-то махнул рукой в угол кают-компании, где сидел моряк, который до сих пор не проронил ни слова.

— Вот, Атле Скоддланд был на «Арго», когда тот разбился.

Я вздрогнул. Второй раз за этот день меня потянули за рукав.

— «Арго»? Сразу после войны, да? — Я вспомнил дату на картине и дружески кивнул Скоддланду.

Он не ответил на мое приветствие. По-прежнему молчал и жевал спичку. Моряк, помянувший «Арго», поспешил мне на помощь:

— Верно, в сорок шестом. На Западном побережье.

Я сделал еще одну попытку втянуть в разговор этого любителя жевать спички:

— Как это произошло, а, Скоддланд?

Наконец он выплюнул спичку:

— Ничего особенного там не случилось. Да и дело прошлое, — мрачно изрек он.

Я понял, что здесь, в кают-компании, он мне больше ничего не скажет. Ему явно не хотелось говорить об этом в присутствии своих товарищей. Значит, надо изловчиться и побеседовать с ним наедине. Я не из тех охотников, кто быстро сдается, а тут в море ходил настоящий кит. Что-то во мне забило тревогу, загудел набатный колокол — то было великое любопытство, преследующее всех журналистов на свете.

Через полчаса мы со Скоддландом уже сидели за чашкой кофе в одном из портовых кафе. Разговорить его оказалось непросто. Вначале он держался настороженно, может быть, из-за того, что я был журналистом. Мне показалось, что у него есть горький опыт общения с прессой. Но потом он сказал, что слышал по радио некоторые мои программы для моряков, и лед был сломан. Как-никак, а ведь я не отношусь к обычным любопытствующим газетным писакам.

У него было круглое, широкоскулое, как у финнов, лицо. Поймать его взгляд я не мог, он все время смотрел на стол или на свои большие, сильные руки. Во время разговора у него по верхней губе иногда пробегала судорога, и казалось, будто он над чем-то подсмеивается. Это было лицо ранимого, но не слабого человека. Ему явно не хотелось возвращаться к этой истории.