Чтение онлайн

В раме под стеклом висел рисунок тушью, изображавший умирающую морскую птицу, судя по узору на крыле и темным полоскам на горле и зобе, это была гагара чернозобая. Она качалась на волнах, раскинув крылья, одно уже скрылось под водой, клюв был задран вверх, в глазах бился страх смерти. Из огнестрельной раны на плече в воду стекала кровь.

Это было нечто большее, чем просто натуралистический рисунок художника-анималиста, — он был сделан в манере старинных японских рисунков тушью, которые на языке образов, почерпнутых у природы, говорили о тайнах бытия. Картина изображала неотвратимую гибель грешной души и сопровождалась названием, сделанным также тушью с сильным наклоном влево: «Море возьмет ее». Кто нарисовал эту картину, я догадался раньше, чем увидел подпись художника: Зауберманн, 1946.

Мой явный интерес к картине встревожил фрекен Фюре. Она нервно ходила по комнате у меня за спиной.

— Это мне подарил сам художник, — объяснила она.

— Вы были знакомы с Зауберманном? — Я повернулся к нет.

Она помолчала. И повторила тот жест, который я заметил у нее по приезде: обхватила себя за плечи, как будто ей было холодно.

— Да… Я некоторое время работала у него… Была экономкой, — сухо сказала она, я видел, что она говорит через силу.

— Он жил в Холмевоге?

Лицо у нее дрогнуло, она подошла к окну и открыла его. Я последовал за ней. Она показала на островок среди шхер.

— Вон там… Его у нас называют Художников остров. Видите, там еще стоит дом.

В лунном свете я различил очертания дома. И вдруг с удивлением подумал, что Скоддланд ни разу не упомянул о Зауберманне, хотя рассказывал мне о многих жителях Холмевога. А ведь такой художник в маленьком городке не мог не быть экзотической фигурой.

— А сейчас там кто-нибудь живет?

Она передернула плечами и вернулась в глубь комнаты, я — тоже.

— Нет. С тех пор как он умер, дом стоит пустой.

— С сорок шестого года? Столько лет?.. Разве у него не было наследников?

Теперь она стояла уже в противоположном конце комнаты, мне показалось, что она старается держаться от меня как можно дальше. Она взяла в руки метелочку из перьев для смахивания пыли.

— Наследники приехали вскоре после похорон и увезли все, что представляло собой какую-то ценность. — Фрекен Фюре озабоченно провела метелочкой по статуэткам — сколько пыли в этом грешном мире!

Она выразительно посмотрела на меня, продолжая смахивать пыль.

— А потом уже никто не хотел там жить.

Я вспомнил эпизод, случившийся вечером, когда мы возвращались с пристани. Нам перебежала дорогу черная кошка, и Скоддланд быстро трижды плюнул ей вслед. Моя жена не ошиблась, говоря, что моряки суеверны. Уж не из суеверия ли он не показал мне Художников остров, когда мы кружили по морю на моторке? И ни разу не упомянул о Зауберманне? Если дом покойника стоит пустой, на то есть причины.

Я спросил как бы между прочим:

— От чего умер Зауберманн?

Метелка прошлась по стеклу рисунка, изображавшего морскую птицу.

— Он утонул. — Фрекен Фюре кивнула в сторону окна. — Там, возле острова.

— Это случилось вскоре после того, как разбился «Арго»?

— Да, кажется. — Ее глаза выискивали новую пыль — какой умысел в моих вопросах? — А вообще-то не помню. Прошло уже столько лет.

Хватит ее мучить. Я пошел было к двери, но остановился. У меня перед глазами возникла абсурдная картина.

— Он писал при лунном свете?

— Что? — Метелочка опустилась, фрекен Фюре наморщила лоб. — Как это? Я не понимаю…

— Нет, нет, неважно… Спасибо за кофе, фрекен Фюре!

Ночью мне опять приснился сон. Очень короткий, и я его хорошо запомнил. Может, из-за того, что он так странно оборвался.

Я стоял в большой темной комнате, освещенной лишь лунным светом, падавшим из окна. Мне было очень важно увидеть, что происходит за окном. Но для этого нужно было открыть окно, через стекло я не мог разобрать, что это там прыгает, это было что-то светлое. Но что именно? Я уже хотел отодвинуть задвижку, но тут у меня за спиной послышался шорох.

Я быстро обернулся. Из угла вдоль стены что-то метнулось, как может метнуться только крыса. Но это было похоже на плащ или на какую-то другую черную одежду, которая вдруг ожила. Оно кинулось на меня, и я почувствовал сильный удар в лоб. Я тут же проснулся.

Мне было не столько страшно, сколько досадно, потому что во сне я так и не успел открыть окно. Надо было разглядеть, что же там прыгало, чтобы понять, почему это имело для меня такое большое значение… Однако через минуту мне стало страшно, и не на шутку.

Я лежал в темноте и вспоминал этот сон. Он казался таким живым, таким реальным, что у меня даже болел лоб после этого удара. Я невольно провел рукой по лбу. Тут же я зажег свет и с испугом уставился на свою руку.

Она была в крови.

Я спрыгнул с кровати и кинулся к зеркалу в ванной. Слева на лбу у меня была свежая ссадина, она еще кровоточила. Сердце бешено заколотилось. Меня охватил страх.

Увидев на полу какой-то белый предмет, я поднял его. Это был камень величиной с яйцо, завернутый в бумагу. Должно быть, он и угодил мне в лоб.

Я развернул бумагу. На ней большими печатными буквами было написано:

А внизу мелкими буковками была сделана приписка:

Окно у меня было открыто. Комната находилась на первом этаже. Я вынул из чемодана карманный фонарик и подошел к окну. От земли до окна было не более полутора метров. Бросивший камень целился мне в голову и не промахнулся. Я направил лучи фонарика на землю под окном. Но на твердом гравии не осталось никаких следов.

Я разбудил Скоддланда. Его ночью никто не навестил — он имел обыкновение спать с закрытым окном. В двух словах я рассказал ему, что случилось, и показал камень с запиской.

— Я ждал чего-нибудь в этом роде. — Он сидел на кровати и разглядывал смятую записку. — Нас хотят напугать, чтобы мы уехали.

— Не рановато ли они начали, как по-твоему? — Виски, булькая, полилось в стаканы для зубных щеток. После случившегося мне захотелось выпить.

— Слухи в Холмевоге распространяются со скоростью звука, весь город уже знает, для чего мы сюда приехали. И кто-то заинтересован в том, чтобы наше расследование не удалось.