Чтение онлайн

— Отчего же вы не обратились к вашим друзьям? Например, ко мне, я вам желаю всего хорошего; ко мне, в чьих жилах есть и ваша кровь.

— Вот еще! Чтоб вы еще раз велели вытолкать меня за дверь?

— Моя дверь, как и мой кошелек, будут всегда открыты для вас.

— Дай вы мне тогда всего пятьдесят франков, чтоб купить подержанную бочку!

— Но, животное!.. но милое мое животное, хотел я сказать... позволь мне запросто побранить тебя, как в те времена, как ты разделял со мною стол и ложе! я тебе дам не только пятьдесят франков, но тысячу, две, десять тысяч! я готов разделить с тобою все мое состояние... разумеется, по мере нужд каждого из нас. Ты должен жить, ты обязан быть счастлив! Теперь возвращается весна с кошницами цветов и нежным щебетаньем птиц в садах. Неужто ты решишься покинуть все это? Подумай о горе твоих честных родителей, старого отца, который ждет тебя домой; о твоих братьях и сестрах. Подумай о матери, мой друг. Она не переживет тебя. Ты всех их увидишь! Или, нет; ты останешься в Париже, на моих глазах, в самой близкой со мною дружбе. Я желаю, чтоб ты был счастлив, чтоб у тебя была славная женушка, чтоб ты стал отцом двух, трех хорошеньких ребятишек. Ты улыбаешься? Покушай же супу!

— Благодарю вас, господин Л'Амбер. Не надо мне супу. Много на этом свете нищеты!

— Но ведь я божусь же тебе, что твои черные дни прошли! Если ты захочешь жить, то больше не будешь ни страдать, ни работать; у тебя в году будет триста шестьдесят пять воскресений.

— А понедельников не будет?

— Будут и понедельники, если они тебе больше нравятся. Ты будешь есть, пить, курить сигары по тридцати су за штуку! Ты будешь моим товарищем, моим неразлучкой, другим моим я. Хочешь жить, Романье, чтоб быть другим моим я?

— Нет! тем хуже. Нет, уж я начал умирать, так лучше кончить сразу.

— А, так-то! Так я скажу тебе, трижды скот, какую судьбу ты себе готовишь! Я уж не говорю о вечных мучениях, которые ты приближаешь в себе с каждой минутой; но и здесь на земле, завтра, сегодня может быть, прежде чем ты сгниешь в общей могиле, тебя сволокут в амфитеатр. Тебя положат на каменный стол и станут кромсать на куски. Студент топором разрубит твою ослиную голову; другой станет рыться у тебя в туловище, отыскивая, есть ли сердце под такой глупой оболочкой; третий...

— Пощадите, пощадите, г. Л'Амбер; я не хочу, чтоб меня резали на куски! Я лучше поем супу.

Через три дня, благодаря супу и крепкому сложению, он был вне опасности. Его можно было перевезти в карете в улицу Вернель. Г. Л'Амбер, с материнской заботливостью, сам устроил ему помещение. Он дал ему комнату своего собственного камердинера, чтоб быть в нему ближе. Целый месяц он ходил за ним, как сиделка, и провел даже несколько ночей около него.

Эти труды не только не расстроили его здоровья, но придали свежесть и блеск его лицу. Чем он больше изнурял себя, ухаживая за больным, тем здоровее становился его нос, приобретая надлежащий цвет. Его жизнь проходила между конторой, овернцем и зеркалом. В это именно время, он как-то, в рассеянности, написал на черновой купчей: "Сладостно творить добро», — изречение само-по-себе несколько старое, но для него вполне новое.

Когда Романье решительно поправился, его хозяин и спаситель, изрезавший для него столько бифштексов и тоненьких ломотков хлеба, сказал ему:

— С сегодняшнего дня мы будем постоянно обедать вместе. Но если ты предпочитаешь обедать в людской, то тебя там будут кормить также хорошо и тебе там будет веселее.

Романье, как человек благоразумный, предпочел людскую.

Он там обжился и вел себя так, что все его полюбили. Вместо того, чтоб чваниться дружбой с хозяином, он был скромнее и тише последнего чумички. Г. Л'Амбер в его лице дал слугу своим людям. Все им пользовались, все смеялись над его говором и наделяли дружескими шлепками: никто и не думал платить ему жалованье. Г. Л'Амбер несколько раз видел, что он носит воду, переставляет тяжелую мебель, или натирает полы. В таких случаях, добрый хозяин дергал его за ухо и говорил:

— Ничего, забавляйся, я не запрещаю; но только не утомляйся чересчур.

Бедняга приходил в смущение от такой доброты и уходил в свою комнату, чтоб поплакать от избытка чувств.

Ему не пришлось долго жить в чистой и удобной комнате, подле комнаты хозяина. Г. Л'Амбер деликатно намекнул, что ему трудно обходиться без камердинера, и Романье попросил, чтоб его поместили на чердаке. Его просьба была тотчас же уважена; ему отвели конурку, в которой не соглашались жить судомойки.

Некоторый мудрец сказал: "Счастливы народы, не имеющие истории!" Себастьян Романье был счастлив три месяца. В начале июня с ним случилась история. В его сердце, дотоле неуязвимое, попала стрела Амура. Бывший водонос отдался с руками и ногами во власть бога, погубившего Трою. Чистя овощи, он заметил, что у кухарки красивые серенькие глазки и славные толстые и красные щеки. Первым симптомом его болезни был тяжкий вздох, способный опрокинуть стол. Он захотел объясниться, но слова застряли у него в горле. Едва он осмелился обхватить за талию свою Дульцинею и поцеловать ее в губы, — до того им овладела робость.

Его поняли с полуслова. Кухарка была особа не глупая, старше его на семь, или на восемь лет, и не чужестранка в стране нежностей и вздохов.

— Понимаю в чем дело, — сказала она, — вы хотите на мне жениться. Что-ж., голубчик, мы можем столковаться, если у вас кое-что есть.

Он отвечал, что у него есть то, чего можно требовать от мужчины, то-есть две крепкие и привычные к работе руки. Но мадмуазель Жанетта расхохоталась ему под нос и объяснилась понятнее; он в свою очередь расхохотался и с милой доверчивостью отвечал:

— Так для этого требуются деньги? Что ж. вы сразу не сказали? У меня денег пропасть! Сколько вам требуется? Например, довольно с вас половины состояния г. Л'Амбера?

— Половины его состояния?

— Разумеется. Он мне говорил это сто раз. Мне принадлежит половина его состояния, только мы еще не поделились; он бережет мою часть.

— Вздор!

— Вздор? Да вот он воротился. Я пойду и попрошу расчёта, и принесу вам целый мешок су на кухню.

Наивный бедняк! Г. Л'Амбер дал ему хороший урок высшей социальной грамматики. Г. Л'Амбер объяснил ему, что обещать и держать слово вовсе не синонимы; он был в хорошем расположении и снизошел даже до того, что указал на достоинства и опасности фигуры, именуемой гиперболой. В заключение, с твердостью и кротостью, не допускавшими возражений, он сказал ему:

— Романье, я много для вас сделал; я намерен сделать еще больше, удалив вас из своего дома. Простой здравый смысл удостоверяет вас, что вы здесь не хозяин; я слишком добр, и не допущу чтоб вы здесь жили в качестве слуги; словом, я полагаю, что окажу вам дурную услугу, если оставлю вас в настоящем неопределенном положении, которое дурно повлияет на ваши привычки и привьет ложные понятия в вашем уме. Еще год, проведенный без занятий и в лености, и вы не захотите больше работать. Вы выбьетесь из колеи. А я вам должен сказать, что подобные люди — язва нашего времени. Положа руку на сердце, отвечайте мне: желаете вы стать язвой своего времени? Несчастный! Разве вам не приходилось сожалеть, что вы больше не работник, а в этом ваша гордость, ваше право на благородство. Ведь вы из тех, кого Бог создал ради того, чтоб они облагородились в поте чела; вы принадлежите к аристократии труда. Работайте-же; не так, как прежде, в сомнении и лишении, но с уверенностью, которую я вам гарантирую, и в изобилии, согласном с вашими скромными потребностями. Я устрою вам на свой счет помещение, и я же доставлю вам работу. Если-б, что невероятно, у вас не хватило средств для существования, то я всегда помогу вам. Но откажитесь от нелепого намерения жениться на моей кухарке: вы не должны связывать своей судьбы с судьбой служанки, и я не потерплю детей у себя в доме!

Несчастный выплакал себе глаза и отслужил несколько молебнов. В оправдание г. Л'Амбера я должен сказать, что он устроил все прекрасно. Он заново одел Романье, меблировав для него комнатку в пятом этаже, в старом доме, в улице Ищиполдень, и выдал ему пятьсот франков на прожитие, пока не отыщется работа. Не прошло и недели, как он его определил работником на хороший зеркальный завод в Севрской улице.

Прошло довольно времени, может быть полгода, и нос не извещал нотариуса на счет своего поставщика. Но в одно прекрасное утро, когда член судебного ведомства, вместе со своим главным конторщиком, разбирал пергаменты благородного и богатого рода, его золотые очки переломились по средине и упали на стол.

Это приключение несколько смутило его. Он купил пенсне со стальной пружиной и послал на набережную Золотых дел мастеров переменить очки. Его всегдашний поставщик, г. Луна, поспешил тысячу раз извиниться и доставил новые очки, которые через сутки сломались в том же месте.

Ту же участь потерпела и третья пара; явилась четвертая и сломалась точно также, Оптик уже и не знал, как извиниться. В глубине души он был убежден, что виноват сам г. Л'Амбер. Показывая убыток за четыре дня, он сказал жене: