Чтение онлайн

Лот свалил из Содома потому, что ничего общего у него с этими неисправимыми пидарасами, кроме жилконторы, не было. И подписываться за них желания тоже не было.

В Народной Содомской Республике есть невиноватые, есть невиновные, но невинных там трудно найти. Ну, не считая тех девяти праведников, которых, в итоге, не хватило для хеппи-энда.

***

П.С. Естественно, как указано в засадах журнала, ни один наш людоведческий текст детей не касается.

Праздновали месяц работы журнала. Налил своим рабыням ситра на радостях.

Аксинью от ситра развезло, начала на диване прыгать и визжать. Прасковья тоже развеселилась, подкралась и ебнула ей в ухо хлопушкой, оставшейся с прошлого Нового Года. В общем — кэтфайт, слезы, сопли. Чтобы утешить их, достал с антресолей приставку «Сега».

Рабыни мои луганские, Аксинья и Прасковья, по очереди крутят педали домашнего электрогенератора — пока одна крутит, вторая играется в «Сегу», запитанную от этого генератора. Причем, пока одна играет, вторая увлеченно комментирует. «Куда ты, дура тупорылая, самонаводяшку схватила, ну ты пизда тупая, надо было магнитную цепь брать на босса! Все, пиздец теперь тебе, лезь педали крутить». Потом меняются местами. Это они в древнюю «Контру» играют. Там где из персонажей мужик, тетка и песиглавец.

Я, подключившись к бесплатному вайфаю соседа-олигарха, просматриваю новости. Идиллия.

И тут звонок в дверь. Я вечерних незваных гостей не люблю, потому что это, или зимой взрослые алкаши с пшеном колядовать, в обмен на водку, или летом — «Киевэнерго», счетчик проверять. И те, и другие мне нахуй не нужны. Но звонят настойчиво, делать нечего, пошел открывать.

Стоят два шуцмана из Нацгвардии, в бэндэровских кепках, в кожаных плащах с серебряными трезубцами в петлицах. И с ними какая-то тетка. Довольно упитанная тетка, должен сказать, но какая-то бледная и нездоровая на вид.

— Шо нада? — спрашиваю.

— Вы «…….ич?»

— Не, говорю, не я. — И закрываю дверь. Один шуцман, который постарше, ставит в проем ногу в хромовом сапоге.

— А шо вы пыздыте, пане, в нас запысано в документах, шо це вы тут мэшкаете.

Тут я рассердился. Нахуя эти энкеведистские заморочки в демократическом государстве? Записано — так переходите к делу, я сам так умею ужас нагонять на обывателей, нашли перед кем кожаными плащами и недосказанностью выебываться.

Мои рабуськи бросили «Сегу» с генератором, прибежали на шум, и любопытно носы через дверную цепочку повысовывали.

— Витаю вас, пане! «Укркрипакнагляд» даруе вам третю рабу! — торжественно говорит мне старший шуцман и протягивает мне планшет для подписи. Младший, почему-то, отводит глаза.

— Нахуй-нахуй, — отвечаю. — Со своими подарками. Нам и самим уже жрать нечего.

— А пахне ж у вас в хати, пане, смачно.

— Домашнего кролика съели, — говорю, меня на такой мелкий понт не возьмешь. — Сказали две рабыни от государства, значит две. Третью себе забирайте. У меня с двумя рабами геноцыд и голодомор, а спартаковское восстание в собственной хате в мне хер не вперлось.

Начинаем вяло гавкаться. Шуцманы мне доказывают, что у них предписание, а я — что у меня гражданские права.

— Та шо вы, дядьку, выйобуетесь, — убеждает меня младший. — Скоро Бессарабский рынок официяльно просто в Рабский переобразують, так продадэте там надлышок своих рабив.

— Я рабовладелец, а не работорговец.

— Та ну тю… Та вам шо, жалко… — и в таком плане диалог без конца, за рыбу деньги.

Тут тетка начинает стонать и закатывать глаза.

— Ты хто, вообще? — спрашиваю у нее.

— Оксана я. — говорит тетка, сползая по стенке.

Наступает такая звенящая тишина, что слышно, как таракан по вентиляции ползет

— Вы чо, — говорю страшным голосом, — пидарасы, вообще осепаратели что ли? Вы кого мне привезли?

— Так вона ж по докумэнтам Аксиния! — блеет младший шуцман и пятится, пытаясь прикрыться планшетом с документами.

Тут уже моя Аксинья с рычанием кидается в комнату и тащит из-под своего лежака заточенную лыжную палку. Есть у нее такая палка, заблудших в подъезде Свидетелей Иеговы гонять, пока меня дома нет. И видно, что шутки кончились.

Шуцманы тоже пересрали, лязгнули затворами автоматов, и ломятся, суки, к лифту, пытаясь друг другу на директрису огня не вылазить. Прасковья тенью проходит вдоль стены, с чем-то в зубах, Аксинья явно выцеливает своим копьем щель в бронежилете у младшего шуцмана.

— Стаять, — говорю, — блять! Никуда вы не денетесь с подводной лодки. У меня между четвертым и пятым в лифтовой шахте «монка» стоит, отключается дистанционно, с мобилки. Вы меня за кого, блять, держите, хлопцы? За пенсионера с Донбасса?

Шуцманы опускают стволы, и неуверенно говорят, что они тут не при делах, им в Укррабконтроле выдали предписание, а их дело казенное, только доставить и вручить под расписку.

И тут тетка, которая была с ними, окончательно валится на пол. Под ней образуется лужа, джинсы в шагу мокрые. Аксинья опускает свое лыжное копье, Прасковья убирает от горла младшего шуцмана заточенную ложку. Столпились все вокруг тетки.

— Она что, от страха обоссалась? — спрашиваю.

Опытная Прасковья покрутилась вокруг тетки, и говорит: «Да у нее воды отошли. Она сейчас рожать будет. Надо штаны с нее снять, а то в штанах несподручно будет».

— Вы пизды от правасеков давно получали? — спрашиваю у шуцманов.

— Учора. — честно отвечают. — Так шо будем робыть, пане? Пишить видмову, але куды ж мы йии в такому выди попремо? Сниг жеж на двори.

— Зажигалки есть? — оба кивают. — Тогда воду грейте. Аксинья, волоки тазик.

***

В общем, весь вечер насмарку.

Прасковья пуповину своей ложкой-заточкой перерезала, в плаценте лыжной палкой поковырялась — все ли нормально вышло? Аксинья тут же малого уцепила, обтерла махровым полотенцем и поволокла его играться в "дочки-матери". Шуцманы угрюмо курят в коридоре, с кем-то гугукают по рации.

— Ну чо, — говорю, — юберменши хуевы, бандэросы доморощенные, шо будем делать? По накладной рабыня рыжая одна, а тут два получается. Второго себе заберете, или как?

Аксинья из комнаты высовывается с ребенком на руках: «Батюшка, а давай-ко себе его оставим он такой халосенький!»

Роженица Оксана третий раз в обморок — хуяк!

Я говорю Аксинье: «Блять, мы уже кролика себе оставили. Отдай дите матери немедленно, и марш в свою ванную, шоб я тебя до завтрака не видел». Аксинья надулась, сдала немовля и пошла, демонстративно виляя жопой, к Прасковье в кладовку с морквой.