Чтение онлайн

«Стой за мной», сказал ей Кристиан. «За мной» означало подальше от Зверя, чтобы он не ранил её даже случайно. «За мной» означало поближе к выходу, чтобы она могла убежать, если Кристиан проиграет.

Её сёстры сочли бы эти слова слишком дешёвыми, оценили бы своё вмешательство выше, но она недаром считалась среди них самой милосердной. Её супруг однажды предположил, что её зимы так суровы лишь для того, чтобы уравновесить её собственную мягкость.

Мысль о нём привычно оглаживает виски летним ветерком, и она взмахивает рукой.

Она не воин: всегда находился кто-то, вступающий в бой вместо неё. Отец, братья и сёстры, супруг – никто из них не желал, чтобы ей пришлось сражаться самой. Но её лёд опаснее стали и железа и недаром внушал страх тем, кто видел, с какой лёгкостью она подчиняет его своей воле. Как легко формирует стрелы и копья всего лишь из влаги, скопившейся в воздухе.

Зверь, вместо того чтобы нанести новый удар, низко рычит и заваливается набок.

Она осторожна, оттого атакует незаметно, исподтишка. Но у проклятых всегда был дар чувствовать, кто именно принёс им избавление, потому Зверь в свои последние минуты смотрит на неё, и в его глазах горит и медленно затухает огонь. Она никогда не ладила с пламенем, оттого не знает: благодарность это или ненависть.

Неважно. Значение имеет лишь то, как тяжело Кристиан опускает меч, опирается на него. Чуть покачивается, но остаётся стоять, не падает на колени. Она всё равно подходит ближе, готовая подхватить, и он поднимает голову на звук её шагов.

– Я победил, – шепчет Кристиан. Он дышит тяжело и часто, но в голосе его – пока ещё недоверчивое торжество. – Бьянка. Я победил.

Тело Зверя лежит у его ног бесформенной грудой. Тонкая, острая полоска льда у него в сердце уже начала таять. Через пару минут от неё и вовсе ничего не останется.

Их сделка определяет то, что они скажут друг другу, но не то, о чём промолчат.

– Да, – отвечает она. Это не ложь, потому что он не задавал вопроса. – Поздравляю?

Кристиан улыбается так ярко, что больше она ничего не добавляет.

Старший сын сообщает ей о том, что уйдёт, вечером, за поздним ужином. У него упрямый взгляд, за которым прячется неуверенность, но она не пытается его удержать: выросшие лисята покидают родные норы, медные карпы уходят вверх по течению, когда их чешуя затвердевает, тонкошеие орлиные птенцы встают на крыло и улетают из гнезда, чтобы свить своё. Так что она открывает перед ним ларцы с золотыми монетами, шкатулки с серебряными кольцами и бронзовыми фибулами. Но он берёт лишь старый меч да огниво. Его путь лежит на восток, в те страны, где она сама ни разу не бывала. В те страны, из которых в её леса пришёл его отец.

Он обнимает её на пороге – слегка неловко, будто с возрастом успел забыть, как это делать.

Дочь оставляет её второй. Она готова отдать той все свои платья, все свои украшения, все гребни и ленты, но единственное, что та кладёт в поясную сумку, – немножко соли. Она выбирает юг: в городке у побережья открывает пекарню, и за её хлебом приходят отовсюду, и с герцогской кухни тоже.

Мешочек соли всегда висит у неё над порогом – вместе с веточкой можжевельника, чтобы никто из бесконечности её тётушек и дядюшек не заявился в гости без приглашения.

У их младшего сына сердце мягкое, точно цветы вербы. Когда уходит он, она предлагает ему отрезы атласа и бархата, нежнейшие шелка, драгоценные камни и перламутр. Вместо этого он забирает с собой их кота, что с каждой сменившейся луной засыпает всё ближе к очагу, – сын опасается, что рано или поздно тот опалит шерсть. Он добывает себе меч сам, но за сердце вдовствующей королевы сражается не им, а лестью, что тоньше нитей паутины, и побеждает.

На свадьбу приглашают всех горожан. У кота – почётное место, и ему, кроме плошки свежайшей рыбы, подносят масляную розочку с торта.

Так они покидают её дом, но не покидают её саму: письма, пахнущие иноземными травами, сладостями и тестом, королевским сургучом и дорогими чернилами, копятся на её столе. Улыбка каждый раз самовольно пробирается на её лицо, когда она пишет ответы, пусть даже писать ей особо не о чем: корабль, которого она ждёт, не спешит с возвращением.

Спустя столько лет она не помнит, чьи письма перестали приходить первыми.

Она настаивает на том, чтобы обработать рану у него на плече. У неё нет с собой нужных трав – те, что лежали в её поясных кошелях, давно превратились в пыль, – но в пещере мелкими кустиками растёт голубой мох, и он вполне подойдёт.

Кристиан позволяет ей нанести мазь, перевязать потуже. Для этого он снимает рубашку, и она с удивлением обнаруживает у него старый шрам около локтя. Не в силах сдержать любопытство, она проводит по нему пальцами, и Кристиан ёжится – не то от щекотки, не то от холода, – а затем смеётся:

– А, это! Ничего великого, упал в детстве с яблони.

За простыми словами прячется красивая картинка: принцесса хочет самое красное, самое спелое яблоко с верхней ветки, и её принц безо всяких сомнений лезет за ним.

Ей хочется спросить, узнать, плакала ли принцесса после или сдерживала слёзы и перевязывала своего принца точно так же, как приходится ей сейчас, но её останавливает неожиданная тяжесть в его голосе.

Она позволяет себе притвориться, что не услышала её, – хотя бы на этот вечер.

– Бьянка, – утром Кристиан перепроверяет ремни сумки по второму разу, когда начинает этот разговор. – Ты упоминала, что раньше на Краю Света была пристань?

– Всё так, – отзывается она, не в её силах остановить его, не дать ему догадаться, не дать ему задать следующий вопрос. В конце концов, они заключили сделку – и она обязана придерживаться условий.

– Рос ли вокруг неё виноград? – торопливо спрашивает Кристиан. – Что способен избавлять от проклятий?

– Тогда это был обычный виноград, – отвечает она. И продолжает прежде, чем блеск надежды в его глазах истает безвозвратно: – Я кое-что обещала тебе. Пришло время исполнить обещание.

Люди успели позабыть об этом, но она, наблюдавшая рождения и падения королевств и империй, знает: не все чары действуют на то, к чему они привязаны. Как проклятый предмет приносит беды не себе, а обладателю, так и проклятый человек может не чувствовать действия колдовства, пока оно не обратится против его близких.

Она рассказывает об этом прямо, без прикрас. Если бы её речь была красками живописца, новая картина вышла бы отвратительной, мерзкой, из тех, которые не повесишь в зале или спальне, чтобы она не навевала кошмары. Вот, что было бы на ней изображено: принц сидит у постели принцессы, читает ей вслух.

Чёрные осы проклятья, невидимые для них обоих, переползают с него на неё и жалят, жалят, жалят. Его чувства к ней создают мост для них, дорожку с указателями из капель ягодного сиропа.

Она знает, как снимаются такого рода проклятья: магия бессильна против одной-единственной вещи на земле – и не против любви, как твердят легенды, а против смерти. Но Кристиан – возлюбленный, принц, герой; разве он сможет войти в замок принцессы в сапогах, испачканных пеплом? Поцеловать её губами, на которых остались следы лжи и гневных выкриков, прикоснуться руками, по плечо измаранными кровью?