Чтение онлайн

Понятно, что в латинском тексте может стоять и vitis, и vinum, но это совершенно не меняет сути, поскольку мы вправе заменить словосочетание «виноградная лоза» на «Бахус» и по наличию в латинском (и других европейских языках) в таком значении, и потому, что виноградная лоза была символом греческого Диониса, римского Бахуса и этрусского Фуфлунса. Соответственно корректным будет прочтение: «Я есмь истинный Бахус (Фуфлунс, Дионис)».

Любопытно, что в испанском языке имя Иисуса, Jesus, переводится так же, как кувшин для вина и воды на богослужениях. Конечно, можно было бы считать такое применение слова поздним, однако же, неясно, почему среди множества христианских предметов, используемых в богослужении, выбран именно сосуд для вина, дополнительно указывающий на связь с Христа с богами, определяемыми как боги виноделия.

В балканском монастыре Грачаницы сохранилась икона с изображением «святого Вакха», т. е. одного из утраченных эпитетов Христа.

Справа написано ВАКЬХО

Все это заставляет задуматься о т. н. языческих истоках христианства. Долго думать не пришлось: в другой притче названо еще одно имя бога. Это притча о сеятеле: «Он же сказал им в ответ: сеющий доброе семя есть Сын Человеческий; поле есть мир; доброе семя, это сыны Царствия, а плевелы – сыны лукавого; враг, посеявший их, есть диавол; жатва есть кончина века, а жнецы суть Ангелы. Посему как собирают плевелы и огнем сжигают, так будет при кончине века сего: пошлет Сын Человеческий Ангелов Своих, и соберут из Царства Его все соблазны и делающих беззаконие, и ввергнут их в печь огненную; там будет плач и скрежет зубов; тогда праведники воссияют, как солнце, в Царстве Отца их. Кто имеет уши слышать, да слышит!». [161]

Итак, сеятель. В латыни «сеятель» – это sator, и одним из этрусских богов был Сатре, он же римский Сатурн, и он же, по мнению Немировского, славянский Стрибог. Аналогом в русском языке является само слово «сеять», возводимое к общеславянскому seti. Однако у этрусков Сатре соотносился с жатвой: во-первых, он изображался с серпом в руках, впоследствии ставшем косой в руках смерти; во-вторых, жертвы ему приносились, как указывает Наговицын, во время консервации зерна в декабре. И надо сказать, что в русском языке есть и другие слова, помогающие раскрыть суть этого бога. Это слово «стричь, стригу», связанное по смыслу с уборкой, жатвой урожая, и это слово «сеть», связанное по смыслу с понятиями «обман, ловушка», и, возможно, впоследствии трансформировавшееся в «сатану» – обманщика рода человеческого.

Все эти понятия, включая имена богов, имеют непосредственную связь с именем египетского бога Сета. По всей вероятности, первоначально бог Сет символизировал не только «жатву душ человеческих», т. е. смерть и разрушение, но и их же «сеяние», с чем и связано происхождение именно от этого имени и слов «сеятель» – sator, seti, и имен богов Сатре, а затем Сатурн и, возможно, Стрибог. Наговицын отмечает, что изображения Сатре располагались рядом с Фуфлусом-Бахусом, и по этому признаку относит Сатре к богам плодородия, однако, видится и его противопоставление Фуфлусу, богу возрождения, в виде бога или демона смерти. В пользу этого говорит и дальнейшее совмещение символизма Сатре со смертью с косой и то, что в приведенной новозаветной притче на самом деле противопоставляются два сеятеля: один – представитель сил добра, что в представлениях древних, по крайней мере, этрусков и персов, ассоциировалось с силами жизни и возрождения, а другой – зла, – представляющий не просто зло, но смерть, «жатву».

Поэтому, несмотря на то, что в притче о сеятеле при ее чтении в латинском варианте непосредственно читается имя этрусского Сатре (римского Сатурна) в качестве сеятеля, мы полагаем, что такое сло-воприменение правильно только в отношении одного из «сеятелей». Р.П. Василенко [162] указывает на связь этрусских мифов с христианским ожиданием божественного младенца: «Для выяснения возможного влияния этрусских представлений на формирование идеи о «золотом веке» и явлении пророка под видом младенца может быть привлечена IV Эклога Вергилия. В символическо-мифологической форме поэт приветствует возвращение в недалеком будущем царства Сатурна. Обновление природы, наступление счастливого века связано с появлением чудесного младенца, «отпрыска богов». По мере его мужания будут отступать войны и пороки, природа сама будет благоухать, и наступит время полного благоденствия. В консульство Поллиона исчезнут все преступления, и воцарится мир. Поэт мечтает дожить до того блаженного времени, чтобы полнее прославить деяния питомца Юпитера.

Принимая младенца за действительное лицо, толкователи Вергилия уже в древности ставили вопрос: кто он? Сохранившиеся списки имен мальчиков, родившихся в 40-е гг., свидетельствуют о страстной попытке древних найти подлинное лицо, воспетое Вергилием, версии, отстаивающие реальное существование ребенка, отпадали одна за другой. Спор, начатый еще римскими грамматиками, затянулся и до сих пор».

Интересно, конечно, уже само то, что римский поэт, живший накануне рождения Христа, предсказывал появление на свет «сына божьего». Важно и несомненное совпадение с Сатурном-сеятелем, век которого предсказывал Вергилий.

С той же притчей о сеятеле связан и древний этрусский миф о Тагесе – внуке верховного бога Юпитера (этр. Тин), сыне Гения Йовиалиса. Суть его отца не ясна: у римлян гений – это личный дух человека, перевод слова «гений» от gigno – «рождать». Соответственно, этрусский Гений, отец Тагеса, возможно, был «духом божьим». Тагес появился на свет из борозды на пашне – и в данном случае совершенно очевидна связь с сеятелем и жнецом Сатре, представленным, по всей вероятности, мифологической фигурой пахаря, перед плугом которого появился Тагес. Только из «доброго семени», как указано в притче, мог появиться сын «Царствия божья» – Тагес, а затем и Христос.

Но эта притча интересна не только указанием имени этрусского бога Сатре. У этрусков существовали очень развитые представления о загробном мире и, в частности, о наказании души после смерти, которые послужили прототипом чистилища в христианстве. Эту точку зрения о влиянии именно этрусского мировоззрения на формирование христианских представлений о загробном мире, и этические нормы, поддерживают и Ф. Зелинский, и известный итальянский этрусколог М. Паллотино. Именно в этой притче мы видим ссылку на чистилище: «Пошлет Сын Человеческий Ангелов Своих, и соберут из Царства Его все соблазны и делающих беззаконие, и ввергнут их в печь огненную; там будет плач и скрежет зубов». Очень важным подтверждением того, что в притче о сеятеле использована именно этрусская мифология, является то, что одновременно использованы два сюжета – о сеятеле-жнеце Сатре и о чистилище.

Очевидной ссылкой на этрусско-римскую мифологию является и притча о смоковнице, хотя в ней и не названо напрямую имя божества. «Поутру же, возвращаясь в город, взалкал; и увидев при дороге одну смоковницу, подошел к ней и, ничего не найдя на ней, кроме одних листьев, говорит ей: да не будет же впредь от тебя плода вовек. И смоковница тотчас засохла». [163]

Существующие богословские трактования не дают никакого ключа к пониманию сути притчи. Ничего удивительного, ведь она основывается на италийских мифах – вспомним миф о богине Румине. Плутарх в изложении мифа о Румине описывает священную смоковницу: «Вблизи росла дикая смоковница, которую назвали Руминальской в честь Ромула, как думают некоторые, или потому, что в ее тени отдыхали жвачные животные, или же вследствие того – и это всего невероятнее, – что малютки сосали под нею молоко, т. к. в древнелатинском это значит сосцы. Богиню, заботящуюся, по верованию римлян, о кормлении детей, они зовут Руминой и приносят ей жертвы без вина, заменяя его возлиянием из молока. Здесь лежали дети, когда, по преданию, волчица кормила их молоком, а прилетавший дятел носил им пищу и берег их».

Руминальская смоковница – не просто символ Рима, названная, так же как и Рим, по имени Ромула, это еще и символ волчицы, вскормившей прародителей латинского рода Ромула и Рема. И Христос проклинает смоковницу, как не давшую плодов. Эта тема довольно очевидно просматривается и в притче о виноградаре: «Всякую у Меня ветвь, не приносящую плода, Он отсекает»; и в притче о сеятеле, где произрастают наряду с зерном плевелы. Тем самым указывается и на бесплодность, и злую природу рода, вскормленного под смоковницей.

При этом в отношении и самого Христа применяется определение «сын волчицы». Да, использовались не только определения «сын божий» или «сын человеческий», но также и «сын блудницы», в частности, в апокрифическом Евангелии от Фомы звучит: «Иисус сказал: Тот, кто познает отца и мать, – его назовут сыном блудницы». Это породило многочисленные спекуляции на тему целомудренности матери Иисуса, Марии, и, соответственно, о происхождении самого Иисуса, например, от римского солдата. Но эти гипотезы беспочвенны настолько же, насколько и предположение, что Иисус «билетом» в «царствие Божье» считал порок, как это звучит у Матфея: «Который из двух исполнил волю отца? Говорят Ему: первый. Иисус говорит им: истинно говорю вам, что мытари и блудницы вперед вас идут в Царство Божие…» [164]