Чтение онлайн

Мы поговорили. Я со своей дебильной психологичностью признала, что я их сама спровоцировала. В итоге получилось, что все хороши, а одна я плоха, потому что я виновата во всем. Если бы не я, этого бы не произошло. Как здорово все повернулось! Мало того, что они трахались, а потом спали и храпели, а я это все слышала и испытывала боль и все муки ада, так к тому же я в этом и виновата! И я же готовлю Даше завтрак, даю ей свою пену для ванны, и она принимает ванну — очень чистоплотная девочка. И чистенькая и сытая уходит в свой театр на репетицию. А я в то время не работала и сидела дома. Такая новая русская была. Правда, на секцию я не пошла — не было сил. Я надела халат и, не умываясь, как бомжиха, просидела целый день в кресле. Даже по телефону никому не звонила, потому что Мартин и Даша взяли с меня обещание, что я никому об этом не расскажу. Иначе им будет стыдно. Тем паче что в Дашу влюблен Савельев, это как бы его девушка. И поскольку я очень люблю Мартина и дружу с Дашей, я дала им слово молчать.

Я сидела, как больной шизофреник, картина мира раздваивалась, рушилась. Мне даже некому было вылить свою боль и отчаяние. Не с кем было посоветоваться. Мне нужен был человек, который хотя бы выслушал меня. Этого не было. Мартин, видимо, тоже по-своему переживал, он пришел с работы, и мы попытались как-то поговорить. Я сказала, что мы с Дашей все обсудили и утрясли. Мартин очень переживал за Савельева, поскольку Даша — пассия Савельева. Наверно, он в первую очередь переживал за Савельева, потом за себя, а потом за меня. Но это не мешало ему продолжать в том же духе. Всегда, когда Даша приходила к нам, мы были втроем. Это не было совсем уж плохо. Но после всего пережитого мне не хотелось быть с Дашей. И я помню, что мы просто возились вместе, гладились, а потом Мартин вошел в меня и стал меня трахать. А я перед Дашкой испытала стыд, что он меня предпочел, я стала говорить: «Мартин, давай еще Дашу попробуй». Он пытался, но я видела, что это не для него. Секс втроем — это особое искусство делания любви, Мартину это недоступно. Если бы мне пришлось в подробностях рассказывать о сексе втроем, то это был бы рассказ не про Мартина, а про Андрея, питерского торговца наркотиками. Андрей был эстет и сладострастник, он знал, как, что, когда и кому, он получал наслаждение от секса сразу с двумя, а не по очереди то с одной, то с другой. А с Мартином это не было удовольствием. У него не было ни умения, ни такта сделать так, чтобы всем было хорошо, он просто хватался то за одну, то за другую.

Все, Николай Николаевич, больше я не припоминаю ничего болезненного из того периода моей жизни. К тому же помню, те ночи с Дашкой ушли, как тени, а все остальное было радостное, солнечное, прикольное. Я была довольна собственной жизнью. Я продолжала любить Мартина, а он продолжал меня воспевать — какая я гениальная, сексуальная и великодушная женщина. В мае ему нужно было лететь в Нью-Йорк на конференцию ООН с каким-то отчетом. Я помню, как я провожала его в аэропорт. Об этом можно было снимать фильм. Первый раз не он меня провожал, а я его. Мы стояли в очереди, и я так ревела! Я была настолько поражена, что он уезжает, это был такой надрыв — я ревела в голос, до икоты, до соплей! И очередь стала собирать мне деньги на билет. Это был нонсенс — они решили, что у нас денег не хватило на мой билет. Ко мне подходит пожилой мужчина и говорит: «Девушка, я могу вам отдать свой билет». Я не вру, Николай Николаевич, это совершенно правдивая офигительная история! Потом двое каких-то мужчин отвезли меня на машине домой. Они говорят: «Мы смотрели, как вы ревели, и решили, что либо он полный дурак, что один улетает, либо какие-то серьезные обстоятельства, кто-то умер».

И вот я сижу дома, вся зареванная и в соплях. И тут ко мне приезжает Людка со своим новым мальчиком. Год назад она вышла замуж, но не по любви, а по расчету. Она ревела тогда целую ночь, он был некрасивый, рыжий, страшный, но богатый — из новых русских. И ей казалось, что он ее безумно любит. А на самом деле он ее не любил, а тоже по расчету на ней женился. Потому что она умная, красивая, аспирантка и без пяти минут кандидат философских наук. Это тешило его плебейское самолюбие. Они развелись через полгода, сразу после ее аборта. И тут в нее влюбляется какой-то мальчик-милиционер, ему 18 лет, а ей уже 22. И начинает за ней ходить, ходить, ходить. А она не была счастлива с мужчинами, у нее было всего двое мужчин за всю жизнь. Первым был мой любовник, которого я попросила с ней переспать, потому что у нее уже был комплекс старой девы. А вторым был ее неудачный муж. И все. И она решила: раз так, то ей вообще не нужны мужчины! Но тут появляется этот мальчик, она была его первой женщиной, он за ней ходит, как привязанный. А у нее характер безумно властный. Мне, например, нужен мужчина, который умнее меня, на которого я могу положиться. А ей нужен мужчина-послушник. Но она деловая женщина, и она вдруг поняла, что любой Мужчина в принципе полигамен и что ее юному милиционеру не обойтись ею одной, рано или поздно он должен в кого-то влюбиться. Тем более что она, хотя и играла всегда роль безумно сексуальной женщины, на самом деле не очень ловка, многого не умеет, очень быстро кончает и повторно не заводится, ей одного раза вполне хватает. И вот она сообразила, что теряет его, этого юношу. Поскольку тот вдруг порозовел, расцвел и как раз в мужской возраст входит. Правда, на мой взгляд, он достаточно глуп и неинтересен. Высокий, как жердь, и прыщавый какой-то. Акселерат. Но для нее — просто находка, и она решила с ним сманипулировать. Она ему внушила, что да, он может ей изменить, но под ее контролем и по возможности при ней. И она нашла для него такой объект, то бишь меня. И что она делает? Витюша видит на улице красивую девушку, а она ему говорит: да, эта ничего, но наша Алена лучше. То есть это была такая психологическая обработка. Я говорю: «Людка, ты не глупи! Я, конечно, могу заниматься любовью втроем, но не с твоим Витюшей, в нем нет ничего, за что я могу хоть на ночь зацепиться».

И так это тянулось, но тут она узнает, что Мартин улетел. И они приезжают ко мне с шампанским, она говорит: я хочу, чтобы ты мне помогла сейчас или никогда! Я бы, честно говоря, не согласилась ни за какие коврижки. Но тогда спать одной в квартире было для меня хуже, чем спать втроем. К тому же Людка — подруга детства, она из-за меня еще в пятилетнем возрасте пострадала. Я пью очень мало, но они настаивают, мы втроем выпиваем бутылку шампанского, и я говорю: ладно, только ты его отмой сначала. И они стали готовиться. А мне вдруг все стало по фигу, как будет — так будет! Я захожу в ванную, а она его там моет — он такой длинный и безумно худой, даже в ванну не уместился, сидя моется. А она в каком-то драном джемпере и в колготах стоит над ним, мочалкой трет и душем поливает. И такая деталь: Мартин улетел со своей электрической бритвой, а у меня джиллеттовская бритва, женская, для бритья моих интимных сокровищ. А он этой штукой бреет себе щеки. Мне чуть дурно не стало, я поняла, что совершаю безумие. Но коль назвался горшком, полезай в печь! Я пошла и легла в кровать, у меня была не то что истерика, но истерзанное состояние души. Ну вот, блин, быстрей бы уже все началось и кончилось. Приходит Людка, говорит: «Витюша пошел в магазин за шампанским». Я слегка успокоилась, мы поболтали. Я на Мартина, что он, такой-сякой, уехал, меня оставил. Забыла про всю ситуацию и отвлеклась. Тут является Витюша с шампанским. Я себя оглушаю, выпила два бокала, мне уже хорошо. И вот начался половой акт как таковой. Причем у меня очень хорошая постельная фантазия, поскольку мой муж был проповедником идей «Эммануэль»: когда нужно заниматься любовью, то нужно заниматься любовью на все сто! Я вообще считаю, что наше поколение в этом деле отпахало и за наших отцов, и за дедов. И я им сказала, что мне все можно, ведь утром мы с Мартином тоже занимались любовью, а после того как он уехал, мне уже стало без разницы, что происходит. К тому же я увидела, какая Людка на самом деле в постели. Никакая. И мы с ее Витюшей занялись любовью вдвоем — всю ночь напролет.

Потому что после Мартина меня невозможно утомить, тем паче такому теленку, как этот Витюша.

Но утром мне стало стыдно. Они уехали. Я проснулась, вокруг свинюшник, какие-то бумажки от шоколада, бутылки. Оказывается, он ночью бегал еще за шампанским. Я поняла, что была в задницу пьяная. Думаю, ну вот, докатилась! Кричал мне муж, что я потаскуха, вот я потаскуха и есть. Тут безумный телефонный звонок: «Алена, это класс! Спасибо тебе огромное!» Витюша по телефону жмет мне руку. И Людка: «Ты была класс, все замечательно! Потрясно!» Я умываюсь, собираю чемодан и уезжаю домой, в Подгорск. И там через пару недель просыпаюсь утром, а меня рвет. И я понимаю, что я беременна, у меня задержка 8 дней. Но я не знаю, от кого, — то ли от Витюши, то ли от Мартина. У нас с мамой никогда не было контактов на эти темы, я не могла ей признаться, что беременна, тем более непонятно от кого. Я запаниковала, поняла, что что-то нужно делать. Но что? Кому я могу признаться? Куда пойти?

В нашем городе все друг друга знают, а меня тем более, мой муж — звезда КВН, да и я сама — без пяти минут профессор пединститута! Моей двоюродной сестре ее мама так говорила: если я узнаю, что ты беременна, я тебя убью, его посажу, а сама повешусь! Такие у нас в Подгорске нравы. И хотя я с мужем уже разошлась, он ко мне чуть не каждый день приезжал, он свою Таньку бросил и мне в любви объяснялся, у нас с ним половые контакты были. Так что от кого беременна, вообще непонятно. А моя мама — человек честный и порядочный, в отличие от меня, она говорит: раз уж у тебя есть Мартин, оставь Игоря в покое, освободи его, пусть он не приезжает, я не могу ему в глаза смотреть.

И вот я сижу в этом болоте — Мартин у меня в Нью-Йорке, Игорь в военном городке, Людка в Москве, а я, как дура, в Подгорске. Делать нечего, я поехала на работу, потом стала кутить, но через несколько дней до меня дошло, что надо все-таки узнать, как это делается, я же не могу у мамы спросить. Я стала на работе спрашивать у пожилых женщин: мол, вот, знаете, у моей подружки задержка четыре дня. И когда говорила, видела: эти женщины понимают, что подружка — это я и есть. Но они порядочные женщины, они мне из своего житейского опыта рассказывают: «Не переживай, скажи своей подруге, что если всего четыре дня, то все можно исправить». Сто грамм того, десять грамм этого, перца такого-то. А у меня память феноменальная, я приходила домой и записывала все рекомендации. И поскольку моя мама регулярно уходит на работу в восемь и приходит в шесть, я решила в ее отсутствие проэкспериментировать.

Сейчас про это смешно рассказывать, а тогда это было трагично. Я каждый день думала: что еще я с собой сделаю? Я начала парить ноги с горчицей, я ставила на поясницу перцовые пластыри, я пила какую-то хреноту типа чеснока с перцем, настоенные на водке. Меня рвало. И все это было, конечно, днем, и эти дни превращались в ад. Я прыгала, я поднимала гантели, я бегала по ступенькам, я приседала. Я делала все, что было сказано. У моего мужа были огромные гири, я притащила эти гири из сарая. Да, это сейчас смешно вспоминать, а тогда… Дело было зимой, там деревня, окраина Подгорска, огромный двор, я в маминых валенках, в косынке, в каком-то ватнике лезу в сарай, куда зимой никто не ходит, там снегу по уши и замок пудовый, чугунный. Во-первых, как я его размораживала, это надо было посмотреть! Я там что-то разжигала, я спичками распаривала этот несчастный замок, я замерзшими руками отскабливала снег от двери и со скрипом эту дверь оттягивала. И все это — на реве, на истерике. У меня руки были ни на что не похожи, я уже боли не чувствовала. Кого я могла позвать на помощь? Кому я могла сказать, что у меня вот такое? Потом я эту гирю тащила. Волоком — я же не могла ее поднять, я тогда вообще была на «Гербалайфе». Короче, был полный маразм. Мама говорит: «Алена, кто Игорешкину гирю притащил из сарая?» Я говорю: «Мам, я занимаюсь спортом». А у самой все тело в ожогах. Эти горчичники, которые я ставила не на положенное время, а на выдержку — я же максималистка, я всегда перегибала палку. У меня был ожог ног, все ляжки в волдырях. Я ревела. Мне сказали: ты пьешь водку и ноги в кипятке держишь, пока не начнется выкидыш. И вот я пьяная сижу в кипятке, как дура! До волдырей, до ожога!

Но самое классное, что я сама себе сделала, — это последний способ, всепомогающий, как мне сказали. Вы знаете, что такое касторовое масло? Этим маслом делают компрессы, и оно печет. Мне сказали: «Девочка, скажи своей подруге, пусть возьмет тампон с касторовым маслом и впихнет внутрь». Но мне не сказали пропорцию. Я намочила тампон до такой степени, что он был мокрый насквозь. Потом я его чуть-чуть отжала и впихнула. И потеряла сознание, потому что боль была невыносимая. У меня со всех женских половых органов слезла кожа. Я неделю не могла ходить в туалет. Я не могла сидеть. Это состояние не просто отчаяния, а еще и униженности. Потому что в Америке, если у тебя ангина или ты простудился — растворяешь вкусную таблетку и выпиваешь. А в России не так. В России если ангина — мажут нёбо керосином. Если диатез — пьют мочу. Такой мы народ, в натуре. Но я, очнувшись, решила: все, мои дорогие, больше я к своему бренному телу не притронусь!

А тут телефонные звонки Мартина. Сначала из Нью-Йорка и Бостона, потом из Москвы. А у меня головные боли и безумный токсикоз. Что-нибудь съешь — и рвет. Мама: «Что с тобой? Пошли к доктору!» Пришлось ей во всем признаться. Она говорит: рожай ребенка, я воспитаю. Я в слезы. Может, я бы и оставила ребенка, но там не поймешь, во-первых, чей, а, во-вторых, я уже туда такого напихала, навставила и намызгала, что наверняка урод родится. Я говорю: мама, ты меня прости, но я не могу его оставить. При этом делать мини-аборт уже поздно, а большой аборт — рано. И я сказала: мам, я тебе клянусь, что все будет замечательно. Села в поезд и — в Москву. А в поезде меня рвет, мне плохо, я теряю сознание. Мартин пришел на вокзал мрачный и сказал: «Ты не беременна, ты просто болеешь». Я решила, что это его в Бостоне отговорили на мне жениться. Там вся родня из британских аристократов, на фиг им какая-то русская! А меня вдруг потянуло на материнство. И я, как человек образованный, пошла в библиотеку, стала читать учебники педиатрии и вычерчивать графики развития моего ребенка. Первая неделя — хорда, два месяца — сердце бьется. Я этим делом увлеклась. Я пришла и говорю: вот сейчас у меня два месяца, у него сердцебиение. Мартин говорит: «Заткнись! Ты болеешь». Мы с ним столько прожили вместе, что у него русский стал — лучше не бывает, а у меня английский — никакой. Я говорю: «Как это я болею? Ты посмотри, что со мной происходит. Ты же сам мечтал о ребенке!» Он говорит: «Если ты скажешь еще хоть слово на этот счет, будешь жить в другом месте. Или я уйду в гостиницу». Я говорю: «Хорошо, я рожу ребенка для себя. Я уеду к маме».