Чтение онлайн

Но я поняла, что это ему вообще не интересно. И решила сама с этим делом справиться. На пару с одной девочкой сняла комнату, позвонила Наташе, у которой муж врач. Наверно, могла как-то напрячь и других друзей, но никого не хотелось видеть. А с другой стороны, ощущение одиночества, ущербности, грязи и — дикая потребность в еде, потому что беременность уже работает. И — время идет, срок подходит, когда надо что-то делать. Снова звоню Наташе, ее муж говорит: «Я кардиолог, но я отвезу тебя к своим друзьям, это лучшая в Москве клиника. У тебя деньги есть?» И я начинаю бегать по Москве занимать деньги. А все как-то жмутся и дают какие-то чудные суммы — 50 тысяч, 100 тысяч старыми. Как нищей. Когда я жила с Мартином, мы такие деньги официантам на чай стеснялись оставлять. А тут я ездила по всему городу на метро, брала в одном конце 50 тысяч, в другом 70, а мне нужно было набрать 300 долларов. Я это делала ровно неделю и к пятнице набрала всего двести, а в субботу в 11 утра у меня операция, аборт. И я понимаю, что нужно звонить Мартину, иначе — никак! Но чувствую — не смогу.

Тут позвонила Наташа и говорит: ты вообще-то готова к этому физически? Я говорю: что ты имеешь в виду? Она говорит: потом будет очень плохо. А время уже полдвенадцатого ночи. Я говорю: Натка, ты мне не рассказывай ничего, пусть будет, как будет. Она: ты возьми какую-то пеленку или распашонку, какие-то тапочки. И стала мне говорить, что нужно взять с собой в больницу, и только тут я вдруг осознала, что на меня свалилось. Я поняла, что я не просто безумно одинока, а что я просто не знаю, что мне делать. Потому что в Москве у меня нет родителей, нет родственников, нет даже простыни. То есть у меня в Москве нет ничего! И я впала в безумную истерику, что вот я тут сижу, нет денег на аборт и негде их взять и даже какой-то пеленки у меня тоже нет, а время уже ночь, и я уже не куплю эту пеленку, сколько бы она ни стоила. И я вдруг ощутила себя эдакой школьницей накануне первого сентября — ей завтра в школу, а у нее нет ни платья, ни бантиков! И я вспомнила свое детство — у меня всегда была очень красивая форма, фартук, бантики всякие. Но я вечно откладывала момент подготовки к первому сентября на последний день. Я думала об этом заранее, но почему-то постоянно оказывалось так, что в последнюю ночь фартук не был выглажен, воротнички не были пришиты. И вместо радости все превращалось в скандал с мамой, нужно было какие-то бигуди накручивать, портфель собирать, и я засыпала в слезах. Но когда я просыпалась, все висело накрахмаленное и отутюженное, и сразу забывалось все плохое, и было ощущение — пускай мы с мамой вчера поругались, но сегодня я буду лучше всех! Сегодня я пойду в школу с цветами, и все будет чудесно!

А тут не было мамы, не было волшебной феи и даже какой-то элементарной пеленки у меня тоже нет! И я иду в ванную комнату и думаю: ну все, сейчас что-нибудь с собой сделаю! Тут пришла моя соседка Настя, говорит: не расстраивайся, я дам тебе эти сто долларов. И пеленку мы найдем, и распашонку. Такая оказалась запасливая девушка.

Но я все равно полночи не спала, ревела и читала «Психологию ребенка». А потом мне снилось, что я просыпаю, не слышу будильника. Потому что будильника у меня нет, а мне вставать в семь и ехать к Наташе за ее мужем Костей. Поэтому где-то в седьмом часу я поднимаюсь и иду к зеркалу. Но я себя не узнала в зеркале. И поняла, что не могу ехать ни на какой аборт, это выше всех моих сил. Потом я просидела в ванной сорок минут — брила волосы. Сидела и делала свой лобок, как у подростка. Настя говорит: ты опаздываешь, тебе нужно идти. И я поехала, как заведенная, словно на автомате. Даже книжку по психологии пыталась читать — Собчак. «Методы психологической диагностики». В метро ко мне подсели двое мужчин и клеят меня. А я не реагирую, я их не вижу, а сижу и смотрю отстранение. И один такую фразу сказал: ты что, под кайфом, что ли? Я говорю: что вы имеете в виду? А он: ты что, наркоманка? И я вдруг совершенно откровенно и тоже на ты: знаешь, говорю, я давно наркоманка, был такой опыт в моей жизни. Ну, они от меня тут же смотались. Приезжаю к Наташе на «Молодежную», а там пекут блинчики. И они безумно хорошо пахли, а мне есть нельзя. Наташка, видя, что я хочу есть, говорит: ты знаешь, они очень жирные, тебе не понравятся, не надо тебе на них смотреть! И тут я словно очнулась, глянула на себя: что же я в старом? надо было какое-то новое белье хотя бы надеть. А Наташка опять: не бери в голову, нужно, наоборот, в старом. Я говорю: Ната, я чувствую себя неготовой. А она: да брось, ты ведь не на смерть собираешься! И — как накликала… Помню: я стою у двери и чувствую, что не могу выйти. А мы уже попрощались и поцеловались, как обычно делаем. Потому что они живут с мамой, с детьми, и те, конечно, не знали, куда я еду. И вот я стою в дверях. И они стоят, улыбаются. А мне нужно идти к машине, меня там уже Костя ждет. И пауза такая натянутая, и ощущение, будто я их больше не увижу.

Но наконец я словно оторвалась, отлипла от них. Вышла на улицу, и меня поразила чистота воздуха. Они живут в Крылатском, там воздух такой безупречный, звонкий. Скажем, на юге, где-нибудь в Сухуми он густой, знойный, его хоть кусками ешь. А здесь воздух как бы дрожащий, слегка морозный, ощущение свежести и первозданности. И народу никого — время полдевятого, суббота, какой там народ может быть? Я села в машину и помню, как мы ехали. Очень медленно. А вокруг — Рублевское шоссе, эти деревья, березы. Ощущение, словно Москву помыли, и я по ней еду — такая вся противная, никому не нужная, грязная. Там зеркальце в машине, я смотрю на себя и вижу — не я, не мое лицо. Какие-то прыщи, синяки под глазами и вообще безобразие какое-то. Стала расчесывать волосы, ломается расческа, зубья запали. Я сижу и пытаюсь их починить. И думаю: что же я делаю? Мне нужно как-то приготовиться, а я эту расческу пытаюсь чинить, так только у сумасшедших бывает. Тут Костя включает радио, а там Элтон Джон: «Ты сгорела, как свеча на ветру…» Я — в слезы. А Костя по-английски не понимает, он говорит: «Что это у тебя глаза на мокром месте? Перестань!» А меня от этого еще больше забирает. Машина идет к Юго-Западу, по Воробьевым горам, там сверху вся Москва открывается и — этот Элтон Джон, «Прощание с принцессой Дианой». Ну, все, хоть в гроб ложись!

Правда, тут он меня заставил очнуться, он говорит: «Так, где у тебя деньги лежат? Где подарок?» «Какой подарок?» «Ну, врачам. Коньяк? Бренди?» И попер меня в супермаркет выбирать какое-то бренди для врача. Я отвлеклась от своей истерики, мы стали обсуждать, что купить — то или это, уложимся — не уложимся, хорошие ли там врачи… Он сказал: всех врачей я там не знаю, но хирург Олег Борисович мой друг и очень хороший врач. И вот мы приехали в вашу больницу. И я опять погрузилась в наблюдения. А Костя не выдержал, ушел во двор, потому что все называли его моим мужем. То бишь, там все женщины были с мужьями, только я была, по сути, одна. Но они этого не знают, они на него: вот, ты ее привел, а она такая бледная, где ты раньше был — все эти бабские разговоры. А у него благополучная семья, двое детей, моральные принципы, и он говорит: ради Бога, Алена, ты меня извини, но я пойду выйду.

И я опять осталась одна. Костя мне дал бутылку воды и говорит: пей, потому что для УЗИ нужен полный мочевой пузырь, и никуда не ходи. Я сижу и смотрю. И слышу, как врачи об аборте разговаривают. Одна девушка пришла на анализы, спрашивает: а где медсестра-то? Ей говорят: она на аборте. А девушка: ну вот, опять долго ждать! А ей: «Да чего долго-то? Пять минут». Она говорит: «Ну да! Пять минут! Как же!» А они: «А что такое аборт? У нас их по сто штук в день делают!» Думаю: ну вот, я одна из сотни, что ж тут особенного? Сижу и в туалет хочу ужасно. Тут появился врач, на меня ноль внимания. А у меня уже ноги дрожат, я говорю: «Доктор! Все что угодно со мной делайте, только ради Бога — либо меня на УЗИ, либо я иду в туалет!» Он повернулся ко мне и говорит: «А ты вообще одна, что ли?» Я говорю: «Одна. Меня ваш приятель сюда привез, Константин». Он говорит: «А что ты такая улыбающаяся? Ты что, артистка, что ли?» Я говорю: нет, я не артистка. Тут он меня просто берет под мышки, куда-то ведет, и я сразу успокоилась — почувствовала мужское к себе отношение. А он говорит: «Больше ни о чем не думай, кроме меня. Я твой Бог, я твой король, я твой хирург. Хорошо?» Я говорю: хорошо. И он меня привел уж не знаю куда — там такая кушетка длинная, он говорит: разувайся. Я вспоминаю, что Наташка что-то говорила про тапочки и вообще все нормальные и знающие женщины тапочки приносят с собой. А у меня никаких тапочек, конечно, нет. Он говорит: разувайся, тут чисто. И я понимаю, что уже плевать на амбиции дворянства, буду ходить, как все ходят. Я разуваюсь, медсестра говорит: раздевайся. Я говорю: как? А она: тебе сколько лет, что ты такие глупые вопросы задаешь? Тут Олег Борисович ей говорит: «Маша, на нее ни слова! Что она делает, пускай делает». А там такие медсестры-бабцы, слова не спустят, она ему говорит: «А она чего, твоя любовница?» И мне: «Так, ладно, ложись!». И я сняла штанишки, я сняла все, кроме шелкового шарфика на шее, который я всегда таким бантиком завязываю. И, помню, мне стыдно так, я прикрыла лицо и глаза этим бантиком. Как ребенок закрывает глазки и говорит: меня нет. Тут медсестра говорит: «Раздвигай ноги!» А у меня нервно сжимаются коленки — не могу раздвинуть. «Ну так! — она говорит. — Или ты сейчас успокоишься, или я зову Олега Борисовича! Пускай он тебя тут сразу и осматривает!» И достает презерватив. А для меня это как некий знак или символ. Я отвернулась и думаю: делайте что хотите! Она натягивает презерватив на какую-то УЗИшную трубу и начинает мне ее туда пихать — холодную, противную, ползущую в мое тело. Я чувствую: мне не просто больно, а хочется всеми мышцами моего несчастного влагалища вытолкнуть эту гадость. Ведь это невозможно, ведь фригидность полная будет! А медсестра говорит: так… после выкидыша не долечилась… заболевание такое-то… аборт делать нельзя. То есть ей в эту трубу все там видно. Я думаю: «Как хорошо! Аборт нельзя делать! Господи, да я сейчас все деньги потрачу на лечение и буду здоровой!». Я была готова встать прямо с этой трубой. Я про нее забыла и стала играть роль порядочной женщины, сказала: «Вы знаете, у меня однажды был выкидыш, мы с мужем так волновались!» Не знаю, с чего меня вдруг поперло на все это. А она говорит: «Так вы ребенка будете оставлять?» Я думаю: зачем я это все рассказывала? Поднимаюсь и говорю: нет, конечно. Она понимающе улыбается, ей-то это не в первый раз. Ладно, говорит, киска, можешь надевать колготки и идти.

И дальше началось, как по часам. У вас в больнице все очень четко поставлено. Поскольку я от Олега Борисовича, то сразу иду к Петру Семеновичу. Нас было двое от него — две девочки, которые по блату. Я безумно благодарна Косте за то, что попала в эту нестандартную ситуацию. Например, я забыла трусы в одном кабинете, а во втором я забыла бюстгальтер. А мне говорят: ты не надевай колготки, просто так ходи! И я ходила в одной юбке, ботинки на босу ногу, а на шее бантик. И очень прикольно выглядела. Потом началось: где живешь? Я назвала адрес Мартина — так автоматом у меня это вышло: дом такой-то, телефон такой-то. Возраст. Давай руку, сейчас мы возьмем кровь. Ты проснись, не засыпай, где ты? У меня было ощущение, что я все понимаю, но со стороны это, наверно, выглядело иначе, потому что окружающие наблюдали за мной. Так, крови нет, пальцев нет. Да что ж такое, черт подери! Помассируй ладошку! Руки холодные. Медсестра говорит: ты вообще что-нибудь ешь? Я говорю: ем. А что ж у тебя с пальцами? Снова мнет. Мне больно. Пальцы щемит. Она говорит: держи вот так руку! Кровь течет, капает с руки. Костя кричит: «Алена, как твоя фамилия?» Какие-то документы нужно заполнять. А ему: вот, твою мать, трахаться ты знаешь как, а фамилию не спросил. Он говорит: «Да не муж я ее, не муж! И не любовник! Просто друг, понимаете?» Ему говорят: «Ладно, знаем мы таких друзей, тут такие друзья каждый день сквозняком проходят! Лучше держи ее, она падает». Крик, шум, все впадают в истерику, а я прихожу в себя и говорю: что за проблема? Моя фамилия Куликова. И все замолкают. Видимо, они ожидали какой-то истеричности, обморока, я встала и пошла на мазки. А потом — это кресло. Попке холодно. Помню: лежу в какой-то рубашке, которую мне Костя нашел. Медсестра говорит: подвинься ближе. У нее в руке такая штука огромная с длинным носом, загнутым желобком. И я понимаю: если она в меня это впихнет, то на аборт уже можно не ходить. Она говорит: «Закрой глаза, раз ты такая нервная. И не кричи. А то как давала — не кричала, а как…» Но тут она посмотрела мне в глаза и замолчала. Не знаю, что она такое особенное увидела, но говорит: «Ну ладно, все, я не буду, успокойся». А я лежу, уже расслабилась, будь что будет. Она говорит: «Все. вставай, иди в операционную. Колготки можешь не надевать. Операционная через две двери».

Я выхожу. Костя говорит: где твои трусы? Я говорю: а откуда ты знаешь, что на мне нет трусиков? Он говорит: я вижу. Я говорю: «Костя, я не знаю, где мои трусики». Он говорит: «Ладно, все, успокойся. Все нормально, иди». И я захожу в операционную, а она как бы из двух частей — предбанника и самой операционной. А предбанник — это комната такая и коечки. Коечка — тумбочка, коечка — тумбочка. На двух койках лежали девочки, которым только что сделали операцию, и они от наркоза отходили. Одна бредила, а другая уже все, пришла в себя и спит. И на их койках красивое постельное белье, голубое и с белыми лебедями. А на всех остальных — просто клеенка. И стульчики около каждой койки. А я была с девочкой от Олега Борисовича. Она такая черненькая, волосы темные. И поскольку я свои экзекуции проходила после нее, то она уже одета в халат, такой длинный, но без рукавов. Я смотрю на ее руки, а по ним кровь течет и прямо ей на тапочки, на голубые помпончики. Тут ее куда-то позвали, и она ушла. А я осталась одна. И мне сразу: раздевайся, тебя позовут. А там грязные полы. Могли бы и помыть, думаю. Смотрю на потолки, а они в трещинках, и в углах паутина. И я понимаю, что нужно себя вести тише, потому что девочки спят. Но я уже завелась от своей обреченности, я не могу быть тихой, я хожу и со злостью шаркаю по полу незастегнутыми ботинками. И думаю: вот я стерва какая! Тут вижу, что та девочка, которая только что ушла, разделась не на правильном стуле. Стул, на котором ей нужно было сложить одежду, с левой стороны от кровати, а не с правой. А я человек очень аккуратный. Я беру вещи этой девчонки и просто ляпаю с моего стула на ее стул. И начинаю развешивать свою юбку, снимаю колготки, ботинки с грохотом падают на пол.

Думаю: а, черт, пускай! И сняла все-таки шарфик свой наконец-то. Все развесила на стуле. Но рубашку не снимаю, потому как в чем же я останусь? Ведь за мной сейчас придут. Но никто за мной не приходит. Ни через пять минут, ни через десять. Я села на клеенку и сижу одна, как дура, на паутину смотрю. Натянула вот так рубашку на ноги, чтобы ноги закрыть, и сижу комплексую, раскачиваюсь, как дауны раскачиваются. Думаю: что-то ж нужно делать, что ж так сидеть? Но занять себя совершенно нечем. Смотрю на этих девочек: одна в кайфе, другая спит. А я сижу и думаю: вот, смотри, тебе сейчас плохо и холодно, противно и живот болит. Вот и питайся злостью, злостью, злостью. И понимаю, что я плачу. Тут эта девочка просыпается, говорит: ты чего плачешь? Чего теперь плакать-то? А я реву и раскачиваюсь. Вдруг заходит мужчина в халате, правая рука вся йодом испачкана. Заходит и говорит таким тихим голосом, как удав: ну, здравствуйте, я ваш анестезиолог. Вкрадчиво так сказал, но каждое слово слышно — так наркоманы разговаривают, так питерский Андрей разговаривал. Я глянула на него и опустила голову. При этом я понимаю, что ему-то нужно войти со мной в контакт, но я не поддаюсь. Ты пляши и танцуй, тогда я на тебя внимание обращу. А так не буду. Он начал спрашивать про какую-то ерунду: а была ли у вас аллергия? А на что? На яйца, сало, шоколад. Значит, только на пищевые? Да, угу. А вот у вас такие красивые зубы, когда вам их ремонтировали, вам делали наркоз? А я снова: угу, конечно. А он очень внимательно слушает, потом сел на койку и говорит: стоп, а ты почему не переоделась? Я говорю: «Я вообще не знаю, зачем я сюда приехала. Я сейчас на вас смотрю, мне нравится с вами разговаривать. Но за чашкой кофе, а не так. Мне вообще холодно сидеть на этой клеенке». Он говорит: «Да, я понимаю, тут прохладно». И взял меня за руку, а руки у меня ледяные. «Ты знаешь, — говорит, — халат мы тебе найдем, не переживай». И ушел, а вернулся с халатиком, говорит: раздевайся. Я говорю: отвернитесь, пожалуйста. Он отвернулся, я сняла рубашку, надела халат и говорю: а он без пуговиц! Он говорит: черт возьми, действительно без пуговиц. Я говорю: я не могу в таком халате идти на операцию! Он говорит: почему? А потому, говорю, что у меня дома красивая ночная сорочка. Можно ли послать Костю на машине за моей ночной сорочкой? Он говорит: ты знаешь, наверно, уже не получится, некогда.

И в этот момент вводят ту девочку, которая раньше меня. И она в том же халатике без рукавов, но весь подол этого халата в крови. Просто как будто его специально в крови замачивали. И у нее странно крутится голова. Ее ведут, а она как-то падает. У меня просто — все, сердце остановилось. А анестезиолог обнимает меня за талию: ну, пошли. Думаю: ну все, детка, допрыгалась! Захожу в операционную комнату, там ничего особенного нет. Только это злосчастное и безумно унижающее кресло, застеленное окровавленным полотенцем. И кушетка, две медсестры и Олег Борисович. И он говорит: так, пеленку нужно сменить. А они: «Олег Борисович, больше нет пеленок». Он говорит: ну, как-то нужно вытереть кровь. И я понимаю, что мне предстоит ляпнуться в это окровавленное кресло. А они убирают с него кровяное полотенце, как-то вытирают и кладут два бумажных листа. Все, говорят, ложись. Я офонарела. Я уже не соображала, что происходит. Я легла и уползла в самую глубину кресла. А Олег Борисович меня за талию взял и сдвинул к краю. Я почувствовала, что ногам стало холодно. Медсестры стали мазать меня йодом и весь живот обожгло. Анестезиолог взял мою руку. Я спросила: а можно через маску, я не люблю в вену. Он говорит: это очень несложная операция, поэтому через маску — нет. Взял мою руку и гладит ее, гладит. Я сразу вспомнила питерского Андрея — у него была огромная комната с большим старинным креслом, красные шторы на окнах и большая собака. И он тоже брал мою руку и гладил всегда, уговаривал. И я туда переключилась, на ту комнату, на те красные шторы, на собаку мастифф. И не чувствовала ничего, кроме руки.

А им нужно, чтобы я разговаривала. Потому что когда у меня язык начнет заплетаться и я замолчу, то, значит, пентатол заработался уже под наркозом, и можно делать аборт. И я помню, что они стали расспрашивать меня о Ялте, а потом больно-больно перетянули мне руку. И все — на этом заканчивается моя память об операционной. А дальше какой-то бред, меня куда-то принесли, я брыкалась на кровати, и было много рук, которые меня держали. Но я не чувствовала физической боли. Я сбрасывала подушку, я лицом тыкалась в клеенку, которая была там постелена. И, помню, Костя кричит: «Алена, это я! Ты уже два часа вот так! Перестань!» А меня тошнит, мне плохо, я руками разбрасываюсь. Оказывается, они во время аборта попали инструментом в кишечник, я от болевого шока дышать перестала, и меня к вам привезли, в реанимацию. И это вы меня к жизни вернули, какие-то лекарства мне вкалывали, массаж делали. Когда я пришла в себя, тело у меня было все в синяках, а ягодицы я просто не чувствовала от боли — столько вы в меня всего вкололи, там дырок от иголок не сосчитать. Поднимаю голову и вижу, что потолок едет, в больнице уже темно, никого нет, только уборщица моет полы и говорит: «Девушка, вы тут так всех напугали! Уж лучше бы вам спираль вставить. Я тут слыхала, что есть лекарство, которое вкалывают, и три месяца ты не беременеешь…» Я думаю: о чем она говорит? А она свое: «И что это с вами было? Вы не дышали. Олег Борисович перепугался, вызвал Николая Николаевича, вас сюда привезли, а мне ж полы мыть надо. А тут вас возят…» То есть она, видимо, с той же целью это несет, чтобы я не пропадала в беспамятство. Ну, я встала с койки и тут же упала около. И, падая, увидела, что падаю в кровь. В свою, наверно. Поднимаюсь и снова падаю. Думаю: ну все! А мне нужно в туалет. А уборщица говорит: не нужно тебе в туалет, потому что тебе нечем. Но у меня же принципы, я говорю: нет, нужно! Она говорит: ну иди, попробуй дойти. А я без одежды, только в халате без пуговиц. Дошла до туалета и упала, ударилась головой об унитаз. А дальше помню, что меня Костя поднял и говорит: «Так, больше никуда ни ходу! Если хочешь в туалет, можешь сделать прямо там, где лежишь». Я говорю: ладно. И меня стало безумно тошнить, я стала снова терять сознание. Он заорал: «Ольга, быстрей сюда!» Пришла какая-то Ольга. И прямо в коридоре мне что-то вколола, дала пузырек нашатырный и говорит: «Только в нос не вливай, потому что слизистую сожжешь. Но нюхай, иначе ты просто не дойдешь до койки». Я стала нюхать. Костя снял с себя пиджак, завернул меня в него. А дальше я плохо помню. Надо было пройти коридор. «Ты готова? Держись». Я прошла и в реанимации снова легла. «Костя, ради Бога, только не отпускай мою руку».