Чтение онлайн

Сколько нужно времени, чтобы убедить архангельскую девочку стать женой молодого и богатого американского дипломата? Зарема привела Веронику в сауну и буквально у всех на глазах подложила Мартину. Голенькую. Как это случилось?

Хотя в сауне несколько помещений — парилка, бассейн, раздевалка, бильярдная и прочее, — но на самом деле все голые и все на виду. Появляются Зарема с Никой, Зарему никто в упор не видит, а Савельев крутится возле Ники, купает ее в бассейне и вообще безумно хочет. А Мартин, глядя на это, тоже — автоматом. Потому что Савельев очень эмоционально ее превозносит, а у них с Мартином глубокие душевные связи. И я поняла, что тут никакой подстройки с переключением быть не может. Тем паче что Мартин меня избегает, я это звериным чутьем чувствую. Если я захожу в парилку, он выходит. Если я захожу в бассейн, он выходит. Я себе говорю: «Да Бога ради, пусть человек развлекается. Все-таки это сауна, все на виду, ничего страшного не случится, даже если Мартин и Савельев вдвоем эту Нику в бассейне полапают. А ночью я проведу подстройку с переключением, и на этом все кончится. То есть я поступила безумно беспечно, я же не знала Зареминых замыслов».

К тому же там был Илюша, очень классный мальчик, третий еврей в моей жизни. По-моему, он голубой, но такой нежный и родной, как котенок. И я не то что им увлеклась до беспамятства, но мы с ним танцевали, парились, плавали в бассейне. Он недавно вернулся из Израиля, где учился в школе для религиозных мальчиков. И он был трогательный, застенчивый. Мы с ним сидели, разговаривали, и вдруг я нечаянно подняла глаза и увидела Мартина. Он бежал. Вообще, в сауне считается неприличным, когда мужчины возбуждены и это видно. Есть некое негласное правило, как на нудистском пляже: если возбудился, ложись на живот и не показывай. А если возбудился в бассейне, когда купаешься или плаваешь, то подумай о мировой экономике и только потом выйди. А тут я вижу Мартина с безумными глазами и огромным возбужденным членом. И он пронесся мимо нас. Я поняла, что он меня просто не видит. Что делать? Порой приходится дать мужчине полную свободу. Если человек двинулся, если он затуманен, его нельзя трогать, это бесполезно, ты станешь врагом номер один. Дай ему выплеснуться, а потом действуй. И минут через пять Мартин подбегает ко мне уже с полотенцем на поясе, хотя то, что там дыбится под полотенцем, просто невозможно скрыть. И говорит: «Аленка, ты представляешь, Ника такая классная!» И стал про нее что-то рассказывать. Конечно, у меня некое раздражение возникло, я говорю: «Мартин, Бога ради!» И отвернулась. Он убежал. Но мое-то спокойствие уже нарушено, я ощущаю дискомфорт. Ревность — не ревность, но все смотрят и все все видят, а это нехорошо. Хотя я наверняка знала, что с Никой сейчас Савельев, а Мартин просто так сбоку козликом резвится, он никогда не покусится на девушку, которая нравится его кумиру и другу. К тому же мы с ним как-никак официальные жених и невеста. Тут вдруг опять возвращается Мартин, прерывает мой разговор с Илюшей, берет меня за плечи и говорит на ухо: мы будем заниматься любовью. И я, наивная, думаю: ну вот, настало мое время, он перевозбудился при помощи Ники, а я сейчас воспользуюсь результатом. А там куча комнат, и я думаю: только бы мне не угодить в комнату, где Савельев с Никой занимаются. И в таком своем романтическом сексуальном возбуждении и самодовольстве, что я такая мудрая — смолчала, проигнорировала, выждала и сейчас получу за это награду, — захожу в темную комнату и жду Мартина. Три минуты, пять минут — его нет. Ах, черт, думаю, я перепутала комнаты! Может, он ждет меня в какой-то другой? Но где? И я начинаю очень интенсивно передвигаться по сауне в поисках Мартина. Моя женственность уже готова, она в состоянии начала, и я понимаю, что Мартин тоже в таком состоянии, только где он находится, непонятно. Мне эта сауна вдруг показалась тайгой какой-то. Стоят какие-то люди, каждый меня останавливает, заговаривает со мной, но у меня неотложная цель, и мне показалось, что я ищу час. Что это какой-то огромный дом, и я, как во сне, знаю, что где-то меня ждет мой любимый, а не могу его найти уже целую вечность. Настолько у меня время вытянулось. И я забегаю в душевые и вдруг вижу своего Мартина и эту Нику — они занимаются петтингом прямо под душем!

Это был публичный плевок, это была пощечина!

Они делали это при всех.

Я никогда не устраивала Мартину скандалов. И я никогда не буду мешать мужчине делать то, что он делает. Но для меня это было огромное оскорбление. И унижение самой последней степени. Потому что меня можно обзывать как угодно, сказать, что я глупая, последняя дура и прочее. Я это признаю, я скажу: «Хотя в принципе я умная, но в чем-то я все-таки, наверно, глупа». Но сказать, что я не женщина, — куда же пасть еще ниже? Ведь моя женственность — это единственное, что во мне было всегда! Что невозможно ни отнять, ни оспорить! Допустим, я некрасива, но я женщина! Допустим, я глупая, но я женщина! А тут было отобрано последнее!

И я пошла в общую комнату, где телевизор, села на диван и думаю: «Только бы не расплакаться и не наорать ни на кого». Хотя я обычно не кричу на мужчин. Но если я обижена чем-то, я делаюсь циничной и ехидной. Поэтому я приказала себе молчать. При том, что окружающие стали меня как бы жалеть. Это меня вскипятило, просто кидануло вообще вверх. Черт подери, меня жалеют! Да это же предел, тьма-тьмущая, это мое полное фиаско! Меня жалеют! Ко мне подходит хозяин сауны и говорит: «Знаешь, Алена, твой Мартин сволочь, но я тебя в обиду не дам». Потом подходит эта змея Зарема со своей улыбкой: не бери в голову, ты у нас все равно самая лучшая! А мне все эти похвалы… — да лучше бы они сказали, что так мне, дуре, и надо! Это бы мне больше помогло, это бы меня укрепило.

Короче, некоторое время прошло, я не успокоилась. И тут появляется Мартин, садится рядом, обнимает меня за плечи и говорит эдак интимно: «Алена, сейчас мы идем заниматься любовью втроем с Никой». Я развернулась и громко, так, чтобы все слышали, говорю: «Мартин, ты идешь, куда ты хочешь, я не иду никуда!» Эта фраза была настолько четко сказана, что все вокруг смолкли. Он побледнел: «Как ты смеешь со мной так разговаривать?» Я говорю: «Мартин, если ты еще минуту будешь касаться меня своими грязными руками, ты меня больше вообще никогда в жизни не увидишь!» Все молчат, но все всё видят и слышат. Я слегка разворачиваюсь к нему спиной, и его рука падает с моего плеча. Он встал и ушел. И тут я вижу сияющие глаза Заремы. Я начинаю что-то соображать, но мне уже на все плевать, меня понесло, я ушла на кухню и стала пить. Хотя я пью очень редко или практически никогда. Но тогда я понимала, что что-то нужно сделать, как-то себя разрядить и выразить.

Я не знаю что потом происходило в сауне, я была на кухне. Ко мне пришла моя подруга Наташа, единственная, с которой Мартин еще не спал, и мы с ней просто поговорили от души о том, что меня снедало. Потом все вышли из сауны огромной толпой. Было очень поздно. Не было ни автобусов, ни метро, это было в три или в четыре утра. Все стали ловить такси, а мы с Наташей ушли вперед. Светало, было раннее утро. Я оборачивалась с глазами, как у раненого быка, и видела, что он идет под ручку с этой Никой. Меня от этого колотило, как ненормальную. Я не ревела, я была в ярости. Я шла и громко говорила Наташе, что я ненавижу Савельева, потому что он подкладывает своим друзьям этих чертовых аспиранток. Зачем ему это надо и чего ему не хватает? Все в таком духе. Это продолжалось всю дорогу, я была в состоянии аффекта. Впервые в жизни я лишилась своей мудрости, терпения и так ярко, при всех, сжигала себя. И тут Зарема подкладывает мне вторую свинью. Она рассказывает Савельеву, что я матерю его на весь Мичуринский проспект. А дорога-то длинная, мы шли по ней, заворачивая к трамвайному кругу и надеясь поймать первый трамвай. Мартин все шел за ручку с Никой. И тут меня догоняет Савельев. Хватает за плечи и разворачивает к себе. И я вижу, что он тоже в ярости. Он на меня: что ты несешь? как ты смеешь? Я на него: «Знаешь, Павел, пошел ты к черту! Плевала я на твою аспирантуру и на твоих аспиранток!» И толкаю его в живот. Но он сильный, он меня не отпускает. Я его отталкиваю, я вырываюсь, мы с ним практически деремся. И он видит, что я просто в невменяемом состоянии, он говорит: успокойся. А я не могу. Тут подбегает Илюша и говорит: только не деритесь! А я уже не способна остановиться, у меня истерика, сопли и слезы. И тогда Савельев сделал то, что я когда-то сделала с маленьким «эпилептиком», сыном хозяина сауны. Он меня прижал к себе крепко-крепко. Я еще, как маленький ребенок, колошматила его в живот кулаками, пытаясь вырваться. Но поняла, что это уже смешно. И выдохлась. А он впервые визуально увидел, что мне плохо. Никогда это раньше так явно не проявлялось. Он говорит: «Все, успокойся. Давай разберемся. На самом деле я эту Нику держал для себя. Она мне безумно нравится. И вдруг я вижу, что Мартин, как десантник, прыгает к ней в бассейн и начинает ее охаживать. Я, конечно, со своим животом не могу с ним сравниться. А Ника на него клюет. Ты понимаешь, как мне обидно? Я ее в Архангельске нашел, я ее в Москву вытащил, она для меня свет в окошке, а он таким наглым образом просто выдрал ее у меня из зубов! А ты говоришь, что я ее подкладываю!»

И вот мы стоим вдвоем и ревем. Потому что мы с ним одинаковы и оба оказались в дерьме.

Но это еще не был конец. Я пришла домой и легла спать. Я была как в тумане, руки какие-то ватные и все тело разбито, как отбивная. Это физиология, потому что после стресса человек размякает. Потом явился Мартин, стал что-то рассказывать, а я пыталась ему объяснить, как он меня обидел. Он сказал: да что ты! Да ты там лучше всех! Просто бывают такие моменты… И как-то он меня в ту ночь успокоил, и мы опять занимались любовью, но утром у меня не было ощущения, что все прошло. Казалось бы — подумаешь, Мартин в очередной раз кого-то трахнул, что ж такого? Все равно мы с ним женимся через полгода. Но он убежал на работу, а я осталась наедине со всем тем, что было вчера. И — с телефоном. Который, конечно, включился в десять утра и звонил весь день. Потому что всем нужно было выразить мне свое сочувствие и подлить масла в огонь. Какой Мартин негодяй, как это было, Ника моих подметок не стоит, Савельев меня надул, они с Заремой уже давно Мартину эту Нику подкладывают. И так далее. Но постепенно из массы деталей стала вырисовываться некоторая картина. Оказывается, они сношались в бассейне, пока я пила на кухне какой-то дурацкий пунш. Второе: Ника меня ругала за мою грубость, а он с ней шел то под ручку, то за ручку и переубеждал ее, говорил, что я хорошая. То есть он не бросил ее и не сказал: «Заткнись, такая-сякая», и не побежал за мной.

Короче, меня старательно подкачали телефонными звонками, и я сделала вторую большую ошибку — я устроила скандал. Нормальный, советский. Мартин пришел с работы. Вместо привычно роскошного ужина он увидел зареванное лицо, старый халат и изможденное состояние души на диване. Это даже не было телом. Я была готова идти далеко. Я исстрадалась за день от телефонных разговоров. Мне нужна была правда и только правда. Или какое-то гениальное решение, чтобы меня успокоить. Хотя если чайник взорвался, там уже не до того, какая была в нем заварка. А этот чайник взорвался. Мартин зашел. Тишина. А ему очень важно, чтобы все было привычно, корректно, стабильно. «Алена, что с тобой?» В ответ — нормальный советский скандал: было или не было? Он: было. Тут меня еще сильней понесло. У него белеют глаза, потому что он меня такой ни разу не видел. Такие эмоции для него новы и непосильны для его скромного американского темперамента. А меня несет. И почему? Потом я разобралась: у меня же было ощущение, что он никуда от меня не денется. Я говорю: знаешь что, либо ты сейчас едешь к Савельевым и с ними объясняешься, или я ухожу. Выбирай между мной и Савельевым. Это была моя вторая роковая ошибка. Потому что он не может выбирать вообще. По характеру своему. И он говорит: я не могу этого сделать. Я говорю: «Ах, ты не можешь? Тогда я ухожу!». Я поднялась. Это была чистейшей воды манипуляция, но я могла ее выиграть, могла! А я ее проиграла! Я поднимаюсь и начинаю собирать свои вещи. И Мартин плачет в третий раз: «Я не представляю своей жизни без тебя, прости, если можешь, я буду безупречен, я буду бережлив к твоим чувствам, только не уходи, пожалуйста!!!».

И тут я делаю третью роковую ошибку. Мне нужно было уйти! Если бы в тот момент я не поддалась своим чувствам, если бы пошла на поводу у пакостности своего характера, если я бы ушла, я бы сейчас Мартина тепленького держала в руках. Это была как раз та ситуация, когда кто не рискует, тот не пьет шампанское. В тот момент его чувства ко мне были на пике, он не делся бы от меня никуда! А я, как идиотка, разревелась и мы с ним обнялись. «Куда же я уйду от тебя, любимого?» Эта ошибка была последней и решающей в моем провале. Все остальное пошло по накатанному пути. Я, правда, уже не отслеживала, как это ухудшалось. А это ухудшалось потому, что я требовала: раз я с тобой осталась, пойди и разберись с Савельевыми, скажи Зареме, что она стерва и интриганка. То есть я оставалась совковой мегерой, чванливой и капризной, и ему все меньше и меньше хотелось это терпеть. Потому что если русские мужчины прощают скандалы, он не забывал ни одного. Он их заносил в свою память, как счета за свет или за квартиру. От первого моего взбрыка до последнего. При этом он ни разу не выговаривал мне. Никогда. Он внимательно и очень понимающе меня слушал. Что еще лишний раз подчеркивало мою гадостность, мою наглость. А я все равно никак не могла врубиться, что нельзя требовать ничего. Других я учила почти по Булгакову: никогда ничего не просите у мужчины и тем паче не требуйте, сами придут и сами все дадут! А тут я требовала. Я требовала, чтобы он разобрался с Заремой, я не могла успокоиться. Он говорил: «Дорогая, я не могу этого сделать». — «Как это ты не можешь? Ах так? Выбирай!» Так продолжалось несколько месяцев, а кончилось тем, что он сказал: «Знаешь, я сегодня иду в гости к Савельевым». «В гости!» Это был щелчок по носу. А потом второй, пятый, десятый. А потом он ушел к ним в гости и ночевать не пришел.

Но мы еще как-то жили. Я полагала, что я все еще его жена, я была в этом безумно уверена. У меня не хватало ни мудрости, ни проницательности увидеть реальную суть моего бытия. Но в один прекрасный день он проснулся и сказал, что в США он поедет один, потому что он не уверен в наших дальнейших отношениях и не собирается выполнять данное мне обещание.

Что с него возьмешь? С урода не возьмешь ничего, кроме анализов.

Так бездарно закончились наши отношения, он на месяц улетел в свои США, а я осталась.

И через неделю после его отлета поняла, что беременна.

Вот мы и приближаемся к развязке и к вашей больнице, Николай Николаевич.

Понятно, что если нет мужа, то нет и ребенка. То есть нужно делать аборт. Но где его делать? На какие деньги? Насколько опасен для меня аборт после того выкидыша? И вообще второй раз залететь на одном и том же мужчине — это же просто глупость. А так бездарно, так запросто потерять любимого мужчину, жениха, мужа?.. Я жила, как в ступоре, как в тупике, и даже не жила, а просто как-то существовала. Даже мужчинами не развлекалась. И когда я была погружена в эту сумятицу, московскую грязь и свой предстоящий аборт, вернулся Мартин. Да, в понедельник. Открывается дверь, и он мне говорит: а ты что тут делаешь? Я говорю: мы же договаривались перед твоим отъездом, что я пока тут поживу. Он говорит: собирайся и уезжай. А я в ночной рубашке, я третью неделю в предабортном мандраже, у меня бессонница от дилеммы: делать аборт или, может, правда ребенка оставить? А он говорит: ну, собирайся, собирайся! Я говорю: хочешь кофе? Он отвечает: спасибо, не нужно, я сначала в душ, а потом сам себе сварю. Думаю: ну, ни фига! Набрасываю куртку и выбегаю в магазинчик, покупаю молоко, булочки, возвращаюсь и ставлю кофе. Думаю: сейчас спокойно попьем кофе, и я пойду. Куда — еще сама не знаю, но не в этом суть. Наливаю ему кофе, он выходит из душа, ничего не говорит. А я такая милая девочка: «Ну, как ты съездил?» Кофе дымится, он говорит: холодный. И прямо в раковину вываливает этот кофе. Я сижу и думаю: «Ну, сколько я могу еще это выдержать? Две минуты? Пять? Нет, дорогая, ты уж останься и посмотри! Тебе нужно умыться до конца! Наслаждайся тем, как к тебе относятся. Хоть сейчас ты поймешь, кто из вас чего стоит». И сижу, сама себя воспитываю. Он говорит: ты мне записала футбол? Да, говорю, конечно, записала, чемпионат России, «Спартак» и «Ротор», все в порядке. Он вставляет кассету. Я опять: ну, как ты съездил? И трогаю его за ногу. А он раньше очень любил, когда я его трогала. Думаю: интересно, а как теперь? И слышу: «Убери руки! И вообще я не понимаю, что ты тут делаешь!» Ну что ж, я встаю, потихонечку одеваюсь и ухожу. Он говорит: ты куда? Я говорю: это не важно, пока! А он мне: у тебя все в порядке? Я говорю: «Мартин, не все у меня в порядке. Но у меня просто нет сил на тебя смотреть». Ладно, говорит, созвонимся. И я ушла от него в таком состоянии, словно меня с лестницы ногой пнули. И поняла, что не буду говорить ему о беременности. Принципиально не буду. Я не знаю, как другие женщины это делают — наверно, говорят. Да и я бы сказала, если бы не такой плевок в душу. Взяла бы деньги, черт возьми. Ведь сегодня аборты несколько сотен долларов стоят, а я что зарабатываю? На колготы не хватает…