Чтение онлайн

Мистер Симпсон не знал точно, чем его сын занимается в Харрисонвилле. Однажды Ал Вейкман, шериф полиции Холдена, пришел к нему и сказал, что Чарли нарывается на неприятности. Что он носится по улицам на ревущем мотоцикле и «нарушает общественный порядок».

Еще мальчиком Оутни страдал от астмы. Во время приступов у него разбухало горло и закладывало нос, он еле дышал. Поэтому его не взяли в армию. «Хватит нам в семье, черт возьми, одного ветерана, — сказал старик. — Чарли поступал в колледж, но его не приняли — последний год в школе он провалял дурака». А Райс Риснер добавил: «Ладно хоть школу окончил. Без конца говорил, что там одно вранье, а то, что нужно, не узнаешь. Учителям он был поперек горла, потому что твердо стоял на своем. А по сути — умница, глаз хваткий. Всегда говорил правду, даже неприятную. „Слушай, дубина, — любил повторять он, — ты хоть самому себе лапшу на уши не вешай“».

Получив отлуп в колледже, Оутни Симпсон пошел работать в литейный цех в Кингсвилле. Уставал как собака, но отпахал там целый год. Говорил, откладывает деньги, чтобы купить крутую тачку и стать чемпионом в автогонках. «Он немного накопил, — сказал Райс, — но его уволили, потому что однажды он уехал на уикенд. И сказал своему начальнику, что его несколько дней не будет. А когда вернулся, ему говорят: „Раз ты не предупредил, что свалишь на несколько дней, ты уволен“. Ну, он этого так не оставил. Устроил скандал. Пришел в отдел персонала и заявил: „Вы, козлы, я же предупредил вас. Так что не держите меня за болвана. Все равно у вас не останусь, но хочу, чтобы все знали, что я вас предупредил и вы меня отпустили“. А после этого он стал настоящим безработным».

В ту пору он много времени проводил со своим младшим братом, двадцатитрехлетним Эдвином, по кличке Пацан. Тот походил на Оутни, только малость растолстевшего, — те же угольно-черные глаза и длинные волосы, разделенные пробором посередине. Пацан тоже работал в литейке, и они вместе мечтали о хорошей гоночной тачке и почти все деньги вбухивали в разные хромированные сокровища.

Вин Аллен рассказал: «Они с Пацаном постоянно таскались в Канзас-Сити, ремонтировали там машины и несколько раз участвовали в гонках, но однажды Пацан сказал: „Мы только дурака валяем, а люди получают наши деньги“, — и они бросили гонки».

Райс добавил: «Они решили вложить десять тысяч долларов в машину своей мечты. Оутни как раз тогда болтался без дела, искал, чем бы заняться, а ради этой машины он готов был в лепешку разбиться. И вот они договорились вложить в нее десять кусков, а Пацан как раз женился, и его жена сказала: „Давай-ка бросай свои гонки“. Нет, только прикинь, Оутни и Пацан хотели купить машину на паях, а он вдруг своей жене: „О’кей, дорогая, брошу ради тебя гонки“. А у них тогда была всего одна тысяча долларов. Считай, девять сразу сэкономили. А после этого у них начались нелады, типа жена Пацана недолюбливала Чарли. Пацан начал работать на этих типа трейлерах и грузовых пикапчиках. Типа он вкалывал шестнадцать часов в день в двух конторах. Сначала в Харрисонвилле, там он заканчивал в полчетвертого, а к четырем ему уже надо было быть в другом месте. Чтобы жена была довольна».

У Оутни тогда уже немного крыша поехала. Деньги для него ничего не стоили, и он понял, что как ни крутись, а гонок ему все равно не видать как своих ушей. Вот тогда он и начал тусоваться на площади и пристрастился к чтению.

«Скоро он начал рассказывать нам про Торо, — сказал Райс, — но от Торо его отличало только отношение к женщинам. Оутни был сам не свой до баб. То есть не влюблялся, не бегал за ними, а просто любил трахаться, засунуть какой-нибудь телке. Ему это нравилось. Мог трахаться всю ночь, и то ему было мало. Как с ума сходил. Говорил, что без баб не может, в отличие от Торо, потому что тот написал в одной из своих книг: „Женщины были бы помехой в моих делах“, и Оутни сказал: „Должно быть, старина Генри Дейвид не очень любил трахаться“.

А если Оутни хотел раздеться, то ему было по хрену, есть кто рядом с ним или нет, он скидывал одежку, прыгал в реку и плавал. И ничего его не смущало, он считал это вполне естественным. А до баб был охоч. Любую телку норовил затащить в койку. Да и сам был парень что надо, симпатичный. Такие длинные черные волосы, одно время отпустил большую бороду, прямо от глаз начиналась, весь волосатый, поджарый. Глаза блестят, белки большие, нос с горбинкой, настоящий хиппи, хиппи во всем. Когда он отрастил бороду, на его лице остались только глаза — огромные белки, и больше ничего не видно. Иногда он надевал большие мешковатые армейские штаны. Настоящий убийца, приятель.

У него была куча заскоков. Телефоны ненавидел. Мог сорок миль проехать к какому-нибудь долбаку, чтобы сказать ему пару слов, вместо того чтобы просто позвонить. Ужасно ненавидел телефоны. Сказал как-то: „Если не смотришь человеку в глаза, когда с ним говоришь, то все твои слова ничего не стоят“. И еще: „Если хочешь поделиться с человеком чем-то сокровенным — посмотри ему в глаза, почувствуй еще и душу“».

Гарри Миллер добавил: «Он был полон жизни, стоило на него посмотреть, чтобы сразу захотелось с ним заговорить. Достаточно было взглянуть на его лицо, и сразу становилось ясно: да, этот парень — он всегда отдаст последний доллар, если тебе есть нечего. Если у кого-то начинался депресняк, Оутни сразу приходил на помощь. Очень ранимый был, боже упаси его обругать, и сам никого из друзей не обижал. Он мог стоять в пятидесяти футах, а если кто-то на тебя наедет, то Оутни его на таком расстоянии запросто опрокинет своей энергетикой. А если у нас случались неприятности в городе, то энергетика Оутни и за тридцать миль помогала».

«Кое-какие его проделки просто невозможно забыть, — продолжил Гарри. — Однажды приехал к нам бывший морской пехотинец, из Вьетнама, три месяца пробыл дома. Пришел в бар к Эрни и выпил пятнадцать бутылок пива, а один парень из колледжа притащил его к дому Райса, мы его называли домом хиппи, и там был Оутни. Они входят, и морпех с порога начинает орать: „Сосунки проклятые, не хотите родину защищать, я вас проучу“. Сам я спал, а Оутни все услышал. А этот чувак хотел наброситься на Райса. Оутни выскочил голый, подбежал к ним и конкретно так выступил, как Джерри Рубин на суде в Чикаго, против всех этих свиней. И наскочил на морпеха. Тот от одного его взгляда на три шага отпрянул. А Оутни вытащил свой член и начал трясти им перед морпехом, а потом повернулся к нему голой жопой и показал фак пальцем. Слушай, приятель, только мы этого чувака и видели».

Райс рассказал: «Но иногда Оутни начинало клинить. Словно помрачение какое вдруг на него находило, и куда бы он ни дернулся — выходило ему это боком. Даже когда ничего не делал, а просто сидел и слушал рок-н-ролл. Ему нравились „Black Sabbath“. И они обошлись ему в сто пятьдесят баксов. Поехал в Канзас-Сити на их концерт и сначала потерял билет, так что пришлось купить новый, а еще встретил одного нашего чувака без денег и без билета. Ну Оутни и ему купил билет. Ну и еще всякого дерьма напокупал в тот день. А после концерта решил, по привычке, помочиться прямо на улице, и его оштрафовали на сто долларов.

А в другой раз он ехал с одним чуваком через Кингсвилль, где раньше работал в литейке, а свиньи-копы задержали их не то за сильные выхлопные газы, не то еще за что. И они сидели в патрульной машине и ждали, пока приедут копы из полиции округа и выпишут штраф, потому что у тех копов не было такой власти или еще что. И Оутни говорит копу: „Я что, под арестом?“ А коп отвечает: „Нет, не под арестом“.

Тогда Оутни выхватил ключи у своего приятеля, запрыгнул в машину, рванул с места, развернулся, показал свиньям фигу и помчался от них со скоростью сто миль в час. И он все время так гнал, а свиньи бросили свой дорожный КПП и понеслись за ним, потому что он взбудоражил всю округу. А он поехал в Холден и взял у своего брата, Пацана, мотоциклетный шлем и перчатки и вернулся в Кингсвилль, так как знал, что свиньи от него не отстанут. И он с ревом на скорости сто миль в час подъехал к тому КПП и остановился у патрульной машины, в которой сидел его приятель. Один коп вытащил револьвер, прицелился, весь трясется и говорит: „Не дергайся, Симпсон, и иди сюда“. А Оутни был в шлеме и перчатках, и все равно он только что сделал этих свиней. А следующую ночь провел в тюрьме».

Вин Аллен рассказал: «Мы тогда были в Холдене, и меня обвинили в оскорблении суда, надо было все это видеть. Типа Райс, Оутни, я и его брат Пацан туда приехали, и Пацан нарушил правила движения, ему предъявили обвинение, хотя ничего он неправильного не сделал. И судья уже говорит ему, что он виноват, а я и говорю: „Дерьмо“, — а судья меня оштрафовал. А потом судья вызывает меня и говорит: „Ты знаешь предыдущего обвиняемого?“ А я говорю: „Да, знаю, он американский гражданин“. А потом один из копов говорит: „Мальчик, пошли-ка со мной“. Просекаешь — „мальчик“?! Ну и я уже собираюсь с ним идти. А Оутни говорит: „Кончаем базар. Я заплачу за негра штраф“. Они так и сели. Словно языки проглотили. И улыбнулись. А Оутни говорит: „Мы сами ниггера проучим — посадим его в клетку“. Бля-а, мы всю дорогу до города смеялись. Судья, верно, подумал, что Оутни собирается мне член отхватить, или горло перерезать, или еще что».