Чтение онлайн

Танцы устраивались на огражденном сеткой теннисном корте, и господствовал на них свинг. Самый популярный танцевальный стиль белого Юга обычно покоряет всю белую Америку; а все, что происходит в Гарлеме, обязательно превращается в наш национальный стиль. Я размышлял над этим казусом, стоя у корта, и (с учетом всех событий прошедшего дня) пришел к неожиданным выводам: возможно, все еще сохранившиеся добродетели, или, если позволите, положительные качества белых южан — народные песни, выразительная речь и часто добродушие и безыскусственность, — почерпнуты из культуры цветных. В силу своего журналистского статуса я не мог прямо тут же, на танцах, поделиться с кем-нибудь своими открытиями и счел за благо оставить их при себе и заняться подготовкой репортажа, а потому немного потанцевал и задал девушкам несколько вопросов. Их взгляд на мир меня поразил. Нью-Йорк казался им другой страной — подозрительной, далекой и малозначимой в их мироустройстве. Некоторые девушки жаждали попасть на телеэкраны, но всегда оказывалось, что их упования простираются не дальше телестудии Мемфиса. Этот город поистине был для них Меккой, верхом мечтаний и summum bonum [114] . До конца вечера меня, однако, не хватило. Несмотря на множество милейших созданий вокруг, я заскучал и решил ретироваться. Ко всему прочему бросалось в глаза, что девушки находятся под неусыпным присмотром.

На следующий день я совершил свою последнюю вылазку, на сей раз уделив особое внимание самым сложным приемам: одно-, двух- и трехкратное вращение жезла вокруг пальца, вокруг запястья, вокруг талии, вокруг шеи и тому подобное. Симпатичная девочка лет двенадцати бросала жезл на шесть футов вверх, его серебристый прутик сверкал на солнце Миссисипи, а она крутилась под ним, как фигуристка, ловила его у себя за спиной, не двинувшись в сторону ни на дюйм. Девчушка сказала, что училась этой технике по часу в день в течение шести лет и надеется стать «лучшей в бросании с вращением» и уже сейчас успевает сделать семь оборотов, прежде чем поймать жезл.

— А есть ли какой-то предел высоты бросания и числа оборотов? — спросил я.

— Нет — ответила она.

После ужина я собрал вещи, сказал «прощай» Национальной южной школе жонглирования жезлами и сел в автобус до Мемфиса. Когда мы ехали по городской площади мимо здания суда, я увидел, что на фонтанчик все еще падает тень, хотя было на два часа позже, чем в день моего приезда. Возможно, он всегда в тени — и утолить жажду его прохладной водицей не дано никому.

Карьера Хантера Томпсона как гонзожурналиста [115] началась после того, как он написал свою первую книгу, «Ангелы ада», — причудливую и жутковатую сагу. Придя в ярость от того, что «Плейбой» отклонил заказанную ему статью о Жане-Клоде Килли [116] как успешном продавце «шевроле», Томпсон переделал ее для ежемесячника Уоррена Хинкли «Сканланс»  [117] , вставив в материал фрагмент о конфликте с «Плейбоем». В окончательной версии статьи доминируют эмоции самого журналиста, рассказ ведется от первого лица, с маниакальной, вскипающей от усиленного выброса адреналина страстью. Томпсон, как обычно, умудряется не вызвать раздражения читателя; несмотря на показную свирепость, этот человек сам себя считал страшным пофигистом, не приспособленным к жизни полубезумцем, то есть кем-то вроде Селине  [118] . В статье о дерби в Кентукки Томпсон хохмит еще сильнее, чем в материале о Килли, и готовит почву для крупнейшего своего гонзосочинения — книги «Страх и отвращение в Лас-Вегасе». Все три эти произведения — статейка о Килли, книга «Страх и отвращение» и предлагаемый вашему вниманию материал о дерби — начинались с обычной репортерской работы, а в итоге получалось нечто совсем другое. И только дочитав до конца «Дерби в Кентукки упадочно и порочно», понимаешь, как сильно описания скачек у Томпсона походят на фантазии Селине, которые он упоминал в разговоре с художником Ральфом Стедманом.

Т.В.

Самолет приземлился около полуночи, и мой прилет остался в здании аэропорта незамеченным. Воздух был горячий и тяжелый, как в ванной комнате, где ванна наполнена горячей водой. В аэропорту стояла суматоха, все пожимали друг другу руки… Повсюду широкие улыбки и восклицания: «Боже! Старый хрыч! Рад видеть тебя, дружище! Вот сюрприз… правда!»

В гостиной, оснащенной кондиционерами, я познакомился с человеком из Хьюстона, он как-то себя назвал, прибавив, чтобы я звал его «просто Джимбо», и объяснил, что сам он сюда недавно приехал:

— Боже, здесь что-нибудь непременно случится. Ну и хорошо. Слушай, давай выпьем? — Я заказал «Маргариту» со льдом, но он слышать об этом не хотел: — Не, не-е… лакать это пойло во время дерби в Кентукки? Ты что, с головкой не дружишь? — Он усмехнулся и подмигнул бармену. — Сейчас мы поучим этого парня. Дай-ка ему хорошего виски…

Мне оставалось только согласно пожать плечами:

— Лады, двойной «Старый Фитц» со льдом.

Джимбо одобрительно кивнул.

— Слушай. — Он шлепнул меня по руке, чтобы убедиться, что я слушаю. — Я знаю эту публику, что приезжает на дерби, каждый год здесь торчу, и хочу тебе кое-что сказать — это не тот город, где можно изображать из себя мажора. Быстренько тебя прижмут к ногтю, да еще по башке настучат и оставят без цента. — Я поблагодарил его и вставил в свой мундштук мальборину. — Слушай, ты, похоже, скачками не первый год занимаешься. Я прав?

— Нет. Я фотограф.

— Да ну? — Он с интересом оглядел мою кожаную сумку. — У тебя там эта… камера? А на кого работаешь?

— На «Плейбой».

Он рассмеялся:

— Чертовски интересно! Ну и что ты будешь снимать — лошадок обнаженных? Ха-ха! Когда начнутся скачки для трехлетних кобыл, тебе работенка найдется. Это дерби не для старых кляч. — Он широко улыбнулся. — Черт возьми! И они все голенькие!

Я качнул головой и ничего не ответил, просто глянул на него, силясь улыбнуться, а потом сказал:

— Тут заваривается кое-какая каша. А мне надо поснимать эту заварушку.

— Какую такую заварушку?

Я помешал лед в стакане, помолчал и наконец сообщил:

— На беговой дорожке. В день открытия. «Черные пантеры». — Я пристально на него посмотрел. — Газеты читаешь?

Улыбка слетела с его лица.

— О чем ты, черт возьми?

— Ну может, и не следовало тебе говорить… — Я пожал плечами. — Но, дьявол, все же об этом знают. Копы и Национальная гвардия уже шесть недель в боевой готовности. В Форт-Ноксе двадцать тысяч человек готовы в любой момент подняться по тревоге. Они нас предупредили — прессу и фотографов, — посоветовали ходить в шлемах и специальных толстых куртках. Сказали, что без стрельбы не обойдется…

— Не может быть! — вскрикнул он и выбросил вперед руки, словно выставляя защитный барьер против моих слов. А потом ударил кулаком по стойке. — Сукины дети! Боже всемогущий! И это на дерби в Кентукки! — Джимбо не переставая тряс головой. — Нет! Господи Иисусе! Слишком плохо, чтобы в это можно было поверить. — Он сидел как на иголках, а когда встал, глаза его заволокло дымкой гнева. — Ну почему? Почему именно здесь? Ничего святого для них нет.

Я снова пожал плечами:

— Дело не только в «Черных пантерах». ФБР говорит, что автобусы будут битком набиты белыми, которые съедутся со всей страны, чтобы смешаться с толпой и атаковать черных со всех сторон. Они будут одеты как все. Сам знаешь — костюмы, галстуки и все такое. Но когда начнется заварушка… вот почему копы так встревожились.

Он на минуту замолчал, как обиженный ребенок, который даже не может понять, что происходит, а потом крикнул:

— О… Боже! Господи, да что такое творится в этой стране? Есть тут хоть одно спокойное местечко?

Я взял сумку.

— Только не здесь. Спасибо за угощение… и — удачи.

Джимбо схватил меня за руку, чтобы удержать, но я сказал, что меня ждут в пресс-центре, и отправился играть свою роль в начинающемся отвратительном спектакле. В киоске аэропорта я купил «Курьер» и пробежался по заголовкам на первой странице: «Никсон послал войска в Камбоджу для ударов по красным»… «В-52 отбомбились, и наши войска продвинулись на 20 миль»… «4000 солдат заняли позиции у Йельского университета в связи с акциями протеста „Черных пантер“». Внизу красовался снимок Дианы Крамп, которой предстояло вскоре стать первой женщиной-жокеем в истории местных дерби. Фотограф запечатлел ее в стойле, когда она «остановилась, чтобы похлопать свою лошадь, Фатому». Весь номер переполняли новости из Вьетнама и сообщения о студенческих волнениях. И ни одного упоминания об акциях протеста в небольшом Кентском университете в Огайо [119] .

Я собрался взять напрокат машину, но мордастый молодец за стойкой заявил, что автомобилей сейчас нет.

— Сейчас машину не взять, — сказал он. — За шесть недель до начала дерби все забронировали.

Я объяснил, что мой агент обещал заказать мне белый «крайслер» сегодня к полудню, но парень сокрушенно покачал головой:

— Боюсь, мы ему отказали. Где ты остановился?

Я пожал плечами:

— А где останавливаются техасцы? Хочу пожить рядом со своими земляками.

— Плохи твои дела, дружище, — вздохнул он. — Везде под завязку. Так всегда во время дерби.