Чтение онлайн

— Вот именно. Вот именно. Об этом я и говорю.

Народ начал расходиться. Был уже второй час ночи, а некоторые отбывали в Лос-Анджелес в шесть тридцать утра. В дверях Тед Эшли тряс руку Джейкобсу.

— Ты сделал себе картину, Артур. Она вся на экране.

— Она пойдет, — убежденно сказал Джейкобс. — Там подрежем, тут подправим…

— Все будет отлично, Артур, — заявил Розенфилд, похлопав Джейкобса по плечу. — Мы все в этом уверены.

«Вилла» Занека опустела в половине второго. В четыре он вызвонил Гарри Соколова и велел ему собрать Хока, Маклина и Дэвида Брауна. Без четверти пять они собрались в номере Занека и прошлись по фильму. Сидели до шести и решили эксперимента ради выкинуть пролог. И обдумать, что можно вырезать из музыкальных номеров. Артур Джейкобс на встрече не присутствовал.

Джон Сак интересовался мыслями и ощущениями солдат роты М во время определенных событий, использовав затем полученные сведения при описании этих событий, иногда в форме внутренних монологов. Юристы «Эсквайра», в котором впервые появилась «Рота М», сначала воспротивились публикации, опасаясь исков со стороны военнослужащих на основании несанкционированного вторжения в их личную жизнь. Сак добился опубликования, получив письменное согласие от каждого из упоминаемых персонажей. Это обстоятельство иллюстрирует не только его упорство, но и дотошность и аккуратность, так как участники описываемых событий оказались разбросанными по всей территории США, а некоторые еще находились во Вьетнаме. Однако каждый из них получил от Сака рукопись и каждый подтвердил свое согласие на публикацию.

Т.В.

В четверг Вильямс, благодушный наблюдатель-перископист, можно сказать, обессмертил свое имя. Он вживую наблюдал коммуниста в натуральную величину — и в его сверхнатуральной храбрости. Такого еще ни с кем не случалось ни в роте М, ни во всем батальоне за все время операции. Этот конкретный коммунист следил за Вильямсом из куста, с расстояния не больше длины стола для пинг-понга. Наблюдал вдоль серого винтовочного ствола. «Хо…» — озадаченно начал Вильямс свой рассказ об этих событиях. Но давайте по порядку.

В четверг славный взвод Демирджяна расположился на отдых. Рота Вильямса и рота Мортона пробирались сквозь шервудскую тьму вьетнамских джунглей, сопровождаемые укусами и уколами всяческой летучей и ползучей дряни. Перед ними была поставлена задача уничтожить источник боевой мощи Чарли [140] : коммунистические припасы риса. Выходя черепашьим шагом к очередному складу — две-три тонны коричневатых гранул, — они взрывали или сжигали его содержимое и следовали дальше. Подразумеваемый смысл акции: ликвидировать запасы, на которых батальон Чарли может жить неделю. Юркий маленький солдат-вьетнамец следовал с ними и санкционировал каждый из этих взрывов или поджогов, убедившись сначала каким-то мистическим образом, что рис действительно коммунистический. Один раз, прорубившись сквозь кустарник, рота Вильямса обнаружила запас какой-то карамели, наподобие той, что варят из кленового сиропа в Вермонте, в кусках, по форме и размеру напоминающей хозяйственное мыло. Карамель хранилась в пещере и гореть не желала. Один изобретательный сержант начал швырять карамель муравьям — противным, кусачим красным муравьям — но нет, слишком долгая история. Ручные гранаты? Теперь получилась карамель с сырными дырками. Рвотный газ? Тоже нет: Женевская конвенция о неприменении… В конце концов сержант вызвал по радио саперов, и они разнесли кондитерский бункер тротилом. Бигалоу, поскольку он выступал в качестве пресс-агента обрадовался было теме, однако сержант из отдела по связям с общественностью охладил его пыл.

— Цензура не пропустит, — сообщил он и объяснил: — Вряд ли такая информация воодушевит вьетнамских крестьян.

Продираться сквозь эти джунгли даже с помощью мачете — все равно что рыться в большом чердачном шкафу воскресным утром. Старые влажные халаты хлопают по физиономии, ржавые вешалки цепляются за волосы, под ногами шуршат картонные коробки. Только в этом диком лесу, в отличие от чердака, есть еще снайперы, стреляющие в людей. Шелест листьев, щелк! — и все. Но гораздо сильнее снайперов солдатам рот Вильямса и Мортона досаждали муравьи! Мелкие красные муравьи, не видавшие сочных, сытных белых людей уже четверть века… да, пожалуй, и вообще никогда их не видавшие, потому что французы в такую глушь не забирались. Еще один! И Мортон расплющивал, скатывал в шарик мелкую нечисть, упавшую на шею, скользкими от пота пальцами, мгновенно умерщвляя ее. Другая рука в это время сжимала винтовку. Мортон чувствовал уколы совести: он ведь баптист и уверен, что Господь создал всякую тварь, руководствуясь каким-то высшим смыслом, а стало быть, и муравьи тоже на что-то нужны. Может быть, доктора откроют в них какую-нибудь целебную субстанцию, средство против рака, например… Оправдывал он свою беспрерывную бойню лишь тем, что их все равно так много… Мортон мог бы упрекнуть юного Руссо, отчаянного сорвиголову шестнадцати лет, который клялся, что ежели попадет однажды в кишащие паразитами леса (ну-ну, парень наверняка моментально отключился бы от духоты), то будет бить их беспощадно, выкрикивая «Сдохни!» каждой своей жертве и смеясь при этом мефистофельским смехом. Мортон заметил бы ему с отеческой улыбкой, что всех божьих тварей, в том числе и муравьев, следует убивать с любовью.

Бигалоу — он в первую очередь солдат, а потом уж пресс-агент — давил муравьев механически, стряхивая их мертвые тела в грязь под ногами. В голове у Бигалоу муравьями ползали мысли, не сочинить ли пособие «Как убивать муравьев». Первый способ — удушение. Забить ему в глотку здоровенную песчинку при помощи зубочистки. Второй — на кол его! На острие булавки… медленная, мучительная смерть… На практике Бигалоу убивал своих муравьев без всяких эмоций, не обращая внимания на их предсмертные судороги, не сочувствуя и не злорадствуя, механически шагая рядом с приятелем.

— Бигалоу, напомни Дубицки, что он мне должен пять баксов.

— Ладно, — сказал Бигалоу, казня очередного муравья и думая: «Тоже, нашел место…»

— И еще, я тебе завещаю свою форму.

— Угу. — И Бигалоу стряхнул труп муравья наземь.

— А если кэп нас отсюда не выведет, получишь и второй комплект.

Но Вильямс совсем другое дело — ему и в голову не приходило, что муравьев нужно убивать. Он смахивал мелких гадов, не думая о мести. Пребывая все в том же мирном расположении духа, он и столкнулся со своим коммунистом, черноволосым вьетнамцем в белой рубашке. Черные космы больше всего запомнились Вильямсу. Шагая мимо неглубокой ямки, он услышал хруст сучка, обернулся и встретился взглядом с косматым комми. «Хо!» — выдохнул американец, ныряя в свою ямку. Пуля обожгла ему лопатку, Вильямс выкрикнул продолжение: «Ох!» — и зарылся физиономией в грязь, а руку с винтовкой вскинул вверх, потрясая ею, как бушмен копьем, и паля напропалую в сторону противника. Одновременно он вопил:

— Сержант! Сержант! Сержант!

«…Коня, коня, коня… перископ! Полцарства за перископ…»

— Чего орешь? Чего палишь?

— Стреляй! — вопил Вильямс, сам только этим и занимаясь. — Я только что видел одного!

— Где?

— Вон там! Он в меня пальнул, — сообщил Вильямс, поднимая голову. Зелень джунглей — и ни следа коммунистов.

— Куда попал?

— Сюда, в плечо!

— Плечо — ничё. Нормальное плечо. Может, рикошетом дунуло мимо.

— Какой рикошет, я ранен, ранен!

— Спокойно, — урезонил его черствый сержант. — Ты не ранен, не волнуйся. Спокойно.

Вильямс поднялся на ноги и огляделся.

— Попробую.

— Идти можешь?

— Попробую.

И Вильямс продолжил путь сквозь заросли. Побеги по-прежнему цеплялись за плечи и ноги, по-прежнему падали на него всякие ползучие гады, но теперь за каждым кустом сидел его новый знакомый, в упор уставившись на американца из-под шапки черных волос колючими коммунистическими глазами. «Если выберусь — больше меня сюда не затащишь, — думал Вильямс, автоматически стряхивая муравьев. — Никогда!!!»

Его черноволосый враг — или еще кто-то — следовал за американцами. Щелк! Щелк! Двое убитых, куча раненых. К моменту выхода из лесу рядовой состав разогрелся чувством мести до взрывоопасного предела. Сквозь желтую вьетнамскую деревню пронеслись как визиготы, как армия Шермана, круша, ломая и сжигая все на пути. Рис сыпался в грязь желтым потоком. Кто-то щелкнул зажигалкой.

— Лейтенанту это не понравится.

— На х.. лейтенанта!

Черный дым повалил из-под крыши. Кто-то бухнул из гранатомета. Мало что осталось от деревни.

А назавтра, тихим утром, Вильямс направился вдоль окопов к сержанту, чтобы объявить себя невоюющей персоной. Молодой сержант с Востока заслужил славу терпеливого вождя, лидера мисочного патруля, после того как случилась эта история с мисками на резиновой плантации… на каучуковой. Каждому каучуковому дереву полагалась своя плошка. Поздно вечером специально выделенный для этого вьетнамец обходил посадки и играл с плошками. Если дождя не ожидалось, он переворачивал миски так, чтобы в них стекал сок. Если грозил дождь, миски опрокидывались. Но добросовестный вьетнамец на общественных началах проделывал еще одну операцию. Он наклонял миски определенным образом, чтобы показать снайперам, куда лучше стрелять, дабы укокошить больше американцев. Терпеливый сержант обходил плантацию еще раз, уже после вьетнамца-общественника, и возвращал миски в исходное лесотехническое положение. Более благодарного слушателя трудно себе представить. И Вильямс объявил сержанту: