Чтение онлайн

Этот тезис Барнабасов занимал меня, когда я писал «Назад к Мафусаилу»; и хотя я, живо заинтересовавшись самим Фрэнклином, сделал попытку проследить, как сложилась его семейная жизнь, мне пришлось отказаться от своих изысканий, поскольку они были бы неуместны, безусловно отвлекли бы меня от главной темы и привнесли бы в мою биологическую драму оттенок семейной комедии.

Кроме того, я позволил себе развлечься, столкнув Фрэнклина Барнабаса с видным представителем социальной философии нашего времени только ради удовольствия изобразить его в карикатурном виде. Но эта затея оказалась безнадежной; подобно всем подлинно великим юмористам, он сам столь искусно использовал свои возможности в этом плане, что у меня получилась лишь жалкая копия, которой далеко до неподражаемого оригинала. Но даже скверная карикатура может иметь некоторую ценность, когда оригинал распался на элементы, перерождаемые Жизненной Силой. Поскольку ныне мы лишены возможности иметь фотографию Шекспира, а тем более его портрет кисти настоящего мастера, мы вынуждены довольствоваться ужасной карикатурой Друсхоута, [28] которая вносит хоть какие-то поправки к ничем не примечательному бюсту ничем не примечательного человека, стоящему в стратфордской церкви; поэтому я полагаю, что из моего скромного наброска, разумеется, очень бледного и пристрастного, будущий великий биограф сможет извлечь хотя бы несколько штрихов к подлинному портрету Имменсо Чэмпернуна на заре его карьеры, когда он вопреки закону природы начал свой путь как безвестный весельчак чудовищной толщины, с челом, увенчанным виноградными листьями, смеясь над собственной внешностью, а в расцвете лет отощал, словно католический святой, подтвердив тем самым, сколь я был прав, напоминая людям, которые некогда относились к нему слишком легкомысленно, что Фома Аквинский [29] тоже начинал смешным толстяком, но кончил жизнь Божественным Доктором.

До недавнего времени я был уверен, что мои писания о доме Барнабаса у Хемпстед-роуд вместе с карикатурой на Чэмпернуна безвозвратно канули в корзину для бумаг, которая поглотила многие отвергнутые мною страницы. Но они неожиданно обнаружились, когда я искал, чем бы мне пополнить собрание своих сочинений; ломая себе голову над тем, что же включить в этот томик разрозненных мелочей, я просмотрел их и подумал, что они, пожалуй, годятся не только для чтения, по и могут принести пользу замужним дамам, вышедшим за красавцев, которых другие женщины не прочь похитить. Такие дамы, если только жизнь с ними не превращается в сплошной ад, и моют на руках все козыри и никогда не будут в проигрыше, если понимают игру и ведут ее с должной смелостью и презрением к риску.

Итак, вот несколько разрозненных сцен, место действия которых — загородная вилла, где братья Барнабасы в первые послевоенные годы предприняли свою знаменитую попытку убедить наших политических лидеров отказаться от своих устарелых партийных программ и провозгласить лозунг: «Назад к Мафусаилу».

Конрад Барнабас, биолог, ожидает в библиотеке своего брата Фрэнклина. Тотчас же входит Фрэнклин, заметно встревоженный и раздраженный. Между ними происходит следующий разговор:

Конрад. Что-нибудь случилось?

Фрэнклин. Как всегда.

Конрад. Опять Клара сбежала?

Фрэнклин. Она ушла из дому в субботу и сказала, что не желает больше со мной жить. Мой достойный шурин намерен поговорить со мной по этому поводу.

Конрад. Как! Иммеисо Чэмпернун! Неужели он сюда пожалует!

Фрэнклин. Вот именно.

Конрад. О господи!

Фрэнклин. Быть может, если ты затеешь с пим спор, он забудет о Кларе. Право, у меня нет никаких сил. Уж если на то пошло, двадцать лот я был ей примерным мужем; а теперь я порой жалею, что мы не разошлись после первой же ссоры.

Конрад. Что ж, если на то пошло, ведь и Клара была тебе примерной женой. Она хорошо ведет хозяйство.

Фрэнклин. Когда в доме хорошо ведется хозяйство, это само по себе превосходно. Но в моей жизни это отнюдь не главное. Но своему складу я человек неряшливый и беспорядочный. Мы, Барнабасы, все таковы. И ты тоже.

Конрад. Но у меня хватило ума не жениться. Ты же знал, на что идешь.

Фрэнклин. А по-моему, никто толком не знает, на что идет, когда женится.

Конрад. Вдовцы знают. И все-таки женятся снова.

Фрэнклин. Возможно, их это устраивает. Кроме того, женатый человек приобретает привычку к супружеству и уже не может жить без жены, как моряк без моря. Но всему есть предел. Я знаю одного моряка, его корабль девять раз подрывали торпедой, и все равно он снова выходил в море. Но на десятый раз он не выдержал: устроился работать в док. Так вот, Клара уже пустила в меня девять торпед. И если она намерена пустить еще одну, может оказаться, что это уж слишком.

Коирад. Не понимаю, из-за чего вам ссориться. Чем вы не устраиваете друг друга?

Фрэнклин. Если ты хочешь знать, чем я се не устраиваю, спроси у нее. А меня не устраивает, что она синий чулок.

Конрад. Ну, полно! Разве это не устарело давным-давно? Я уверен, студептки в Кембридже даже не знают, что это значит. Не станешь же ты упрекать женщину в наше время, если она развивает свой ум и стремится к образованию?

Фрэнклин. Нисколько. И никто не станет: по крайней мере, в нашем кругу. Синий чулок — это вовсе не та женщина, которая стремится к образованию или развивает свой ум.

Конрад. Что же это в таком случае?

Фрэнклин. Синий чулок — это женщина, одержимая страстью к интеллигентности и лишенная даже намека на интеллект.

Конрад. Ого! Да это уже не синий чулок: это университетский профессор. Кто от природы не способен отвлеченно мыслить, тот принимается за метафизику — и ему дают звание профессора. Кто не способен представить себе отвлеченные числа, принимается за математику — и ему дают звание профессора. Кто не способен отличить заводную мышь от настоящей, принимается за биологию — и ему дают звание профессора. И так далее. Все дело в том, что такие люди сами не отличаются от заводных мышей. Когда их наставляют, учат, пичкают сведениями из учебников, то при этом как бы заводят пружину, и они начитают действовать. Их можно не опасаться, потому что заведомо известно, как именно они действуют и когда остановятся. Но Клара не из таких. Ее никто не заводил. И она не дура.

Фрэнклин. Разве?

Конрад. Ну, по крайней мере, не в том смысле. У этих людей вообще нет ума: а у Клары очень живой, можно сказать, даже неугомонный ум. Чем она увлеклась на сей раз?

Фрэнклин. Индийскими религиями. Теософией. Йогой Перевоплощением. Кармой. [30] Чем угодно, лишь бы с Востока.

Конрад. Будь он проклят, этот Восток! Когда мы наконец начнем искать религию у себя на родине?

Фрэнклин. Аминь! Она называет Творческую Эволюцию западным материализмом, безбожием лондонских подонков и так далее, в том же духе. Говорит, что не потерпит этого у себя в доме.

Конрад. Но женщина не уходит из дома по такой причине. Из-за чего вышла ссора на самом деле?

Фрэнклин. Ах, из-за чего обычно выходят супружеские ссоры? Не из-за Творческой Эволюции, а из-за того, что я разговариваю о Творческой Эволюции с миссис Эттин и не хочу разговаривать с Кларой. Как могу я разговаривать на такую тему с женщиной, которая заявляет, что я в этом ничего не смыслю и что истина сказана в «Веданте», или в «Упанишадах», [31] или в последнем номере «Теософского журнала», или еще в каком-то нечестивом писанин?

Конрад. Миссис Эттин? Кто это такая?

Фрэнклин. Ну… м-м… одна женщина.

Конрад. Слава богу, что я не женат и могу разговаривать о Творческой Эволюции с кем мне вздумается.

Фрэнклин. А теперь я должен буду смиренно выслушивать болтовню Имменсо о супружеской добродетели и сдерживаться.

Конрад. А зачем тебе сдерживаться? Я лично сдерживаться не намерен, так и знай.

Фрэнклин. Имменсо этим все равно не проймешь.

Горничная (докладывает). Мистер Чэмпернун. (Уходит.)