Чтение онлайн

Наиболее ярким и последовательным идеологом антисемитиз­ма был философ Евгений Дюринг, даровитый слепец с болезнен­ным, страстным, наименее «философским» темпераментом. Озлоб­ленный против всего еврейства за то, что некоторые из его еврей­ских коллег в совете профессоров Берлинского университета содей­ствовали исключению его из состава преподавателей, он не раз вы­сказывался в духе крайней «органической юдофобии». В 1881 г. он издал книгу «Еврейский вопрос как вопрос расы, нравственности и культуры». Еврейское племя, по мнению Дюринга, есть худшая от­расль семитской расы, заклейменная еще римским историком Таци­том, который расхвалил древних германцев. Эта скверная порода людей ничего не дала миру, а все забирала у других народов. Ее цель — власть над миром, эксплуатация всех народов, использо­вание всяких политических обстоятельств для своих выгод. Рели­гиозно-нравственное миросозерцание Библии ниже не только элли­низма, но и древнегерманской мифологии. Никуда не годно и твор­чество еврейских умов нового времени, за исключением Спинозы. Евреи в немецкой литературе — скандалисты и циники: таковы Бер­не, Гейне, Маркс; даже немец-юдофил Лессинг есть литературное ни­чтожество и прославился лишь потому, что евреи шумно рекламиро­вали его «Натана Мудрого» как идеализацию еврея. Антисоциаль­ные особенности еврейства приносят особый вред в политической деятельности и в прессе. Вот почему ближайшая задача государства должна состоять в том, чтобы вытеснить евреев из государственных учреждений, прессы, школы, хозяйственной жизни; нужно даже про­тиводействовать смешанным бракам, во избежание «ожидовления крови»; вообще надо создать непроходимый барьер между еврей­ством и германством. Для евреев как «низшей расы» нужно создать новое египетское рабство, низвести их до степени париев. Дюринг возвел в доктрину свою личную манию преследования со стороны евреев и заразил общество микробом «иудеобоязни», иудеофобии в буквальном смысле.

Так повторилось в Германии конца XIX века движение, озна­меновавшее его первые десятилетия, повторилось в худшем виде и стало более интенсивным. Рюс, Фрис и Паулус воскресли в образах Штеккера, Марра и Трейчке, а бешеная юдофобия Дюринга не име­ла даже своей параллели в прошлом, если не считать теории памфле­тиста Гундта-Радовского (том II, § 2). Вскоре повторилось и погром­ное hep-hep 1819 года в событиях 1881 года, который является роко­вою датою в истории обеих частей европейского еврейства — запад­ной и восточной.

Как реагировало еврейское общество на первые вспышки анти­семитизма? Культурно ассимилированное, лишенное национально­политической организации, оно имело только плохой суррогат орга­низации в своих «синагогальных общинах» («Synagogengemeinden») большая часть которых была объединена в «Германско-израелитский союз общин» («Deutsch-israelitischer Gemeindebund»). При первых признаках антиеврейского движения союз принял решение бороться против него всеми легальными способами путем подачи жалоб ад­министративным и судебным властям на агитаторов, призывающих к преследованиям и погромам. В 1879 году, после появления памфле­та Марра, правление «Союза общин», находившееся тогда в Лейп­циге (позже оно переместилось в Берлин), обратилось в саксонское министерство юстиции с просьбою принять меры против опасной агитации. В ходатайстве указывалось на возможность применить к агитаторам имперский закон против «общеопасных стремлений со­циал-демократов», так как Марр и его сподвижники натравливают массу на евреев как капиталистов и движение может направиться про­тив класса имущих вообще. Ходатайство союза осталось без послед­ствий, так как из всех правительств Германии саксонское было из­давна наиболее юдофобским. Ни к чему не привело одновременное обращение союза и к князю Бисмарку. Канцлера просили не об офи­циальном воздействии, а только о том, чтобы он «высоким мораль­ным авторитетом своего слова указал путь права и гуманности смя­тенному и ложно направленному общественному мнению». Бисмарк не удостоил просителей даже прямого ответа, а только поручил на­чальнику своей канцелярии сообщить, что их «письмо касательно агитации против евреев получено». С явным презрением отнеслось прусское правительство к попыткам еврейской общины в Берлине обратить его внимание на антисемитскую опасность. Три раза (1879— 1880 гг.) обращалось правление общины к министру внутренних дел Эйленбургу с письменным заявлением о необходимости при­нять меры против «агитации, нарушающей общественное спокой­ствие», имея в виду безобразное поведение сторонников Штеккера и Марра в столице; но министр не отвечал. Тогда сам председатель правления Магнус отправился к министру для личных объяснений, но получил в канцелярии грубый ответ, что министр не может вхо­дить с просителем в объяснения. На новое письменное заявление правления министр наконец ответил, что берлинская община не упол­номочена подавать жалобы от имени всех евреев Пруссии, а госу­дарственная власть не может препятствовать публичной «критике» существующих религиозных обществ, как, например, в выступлени­ях «Христианско-социальной партии» (июнь 1880 г.).

При таком отношении со стороны тайных покровителей Штеккера еврейские деятели должны были бы понять, что не хождением по канцеляриям, а открытой политической борьбою еврейство мо­жет добиться уважения к своим правам, — но на это не хватило граж­данского мужества. Представители германского еврейства решили воздержаться от всякой контрагитации и соблюдать спокойствие, чтобы еще больше не рассердить врагов. В конце 1880 г. «Союз об­щин» разослал циркуляр: «Как должен еврей держаться по отноше­нию к антисемитскому движению?» То было пастырское увещание, которое должно было убедить всех, что у евреев больше евангель­ского смирения, чем у ратоборцев «христианского государства». «Как ни больно, — говорилось там, — всякому мыслящему и чувствующе­му из наших единоверцев видеть, как распространяется вновь искус­ственно возбужденная религиозная и расовая ненависть, — пусть, однако, не ожесточится сердце его против христианских сограждан, пусть не слабеет его рвение в исполнении своих гражданских обязан­ностей! Это время испытания, которое учит нас ценить истинных друзей и заступников, должно также приучить нас осмотреться на самих себя». Дальше говорилось о любви к труду, необходимости соблюдать честность в торговле во избежание «chilul haschem», о том, что можно быть «верными немцами» и вместе с тем преданными сы­нами синагоги, и т. п. Сам по себе призыв к нормализации еврейской хозяйственной жизни путем усиления в ней трудового начала был очень симпатичен, но в связи с призывом к политическому смире­нию он свидетельствовал о бессилии и некотором сознании своей виновности.

Оставалась еще литературная борьба. Идеологи антисемитиз­ма доказывали, что еврейство есть инородное тело в государствен­ном организме Германии, — нужно было поэтому доказать против­ное. Это можно было делать 'bona fide, ибо вожди еврейской интел­лигенции искренно считали себя немцами по национальности. И вот начались декларации отречения от национального еврейства. Пер­вым выступил с такой декларацией профессор Берлинского универ­ситета Мориц Лацарус, бывший председатель реформистских си­нодов (том II, § 37). В декабре 1879 г., после учреждения «Антисемит­ской лиги» и появления академического памфлета Трейчке, он выс­тупил в публичном собрании в Берлине с обширным докладом, вскоре напечатанным под заглавием «Что такое национальность?» («Was heisst national?»). Научно-психологическими доводами этот творец теории «Volkerpsychologie» силился доказать, что сущность нации заключается не во внешних признаках происхождения или языка, а в субъективном сознании общности с данной национальной группой. Евреи в Германии, которые и по языку давно стали немцами, созна­ют себя таковыми в силу духовного влечения. «Мы немцы, и только немцы, когда говорится о категории национальности; мы принадле­жим только к одной нации: германской...» Будучи и по языку и по самосознанию немцами, исповедующими иудейскую веру, евреи дол­жны занимать в Германии такое же место, как немцы-католики сре­ди немцев-протестантов. Однако и это решительное отречение от еврейской национальности не произвело надлежащего эффекта. В сво­ей третьей полемической статье в «Preussische Jahrbucher» Трейчке возразил Лацарусу, что протестантство и католичество как ветви христианской религии могут уживаться в германизме, между тем как «иудейство есть национальная религия искони чуждого нам племе­ни». Это был удар не в бровь, а в глаз, и причиненная им боль заста­вила Лацаруса призадуматься, как это видно из его позднейшей «Эти­ки иудаизма».

Не больший успех имела и брошюра еврейского политика, чле­на рейхстага Людвига Бамбергера «Германизм и еврейство» («Deutschtum und Judentum», 1880). Автор уже на первой странице выражает свое негодование против тех, которые не оценили «этой удивительной способности (евреев) к ассимиляции, к отречению от своего и воспрятию чужого». Он опасается, что крики антисемитов отпугнут тех, которые еще не подверглись благодетельному процес­су онемечения. В нападках Трейчке он видит острие, направленное против либерализма: хотят скомпрометировать леволиберальную партию, где важную роль играет «идеалист» Ласкер, выступающий против «великого реалиста» Бисмарка, и ради этого поднимают ев­рейский вопрос, пускают в ход идею, что еврей не может вести не­мецкую политику. Кстати, нужно отметить, что сам Ласкер в этот критический момент совершенно не откликнулся на тревогу еврей­ства: он, по-видимому, не хотел дать врагам лишний повод умалять его репутацию чисто немецкого политика и поэтому симулировал (ибо в душе, несомненно, страдал от вакханалии антисемитизма) рав­нодушие к судьбе еврейства (ср. том II, § 36).

Новая «германско-еврейская война» вызвала на арену челове­ка, который в ту пору причислял себя к «нации Канта» и был всецело погружен в переустройство кантовской философии по новой систе­ме. Профессор Марбургского университета Герм ан Коген (1842— 1918), имевший глубокие корни в еврействе по своему воспитанию (он учился в Бреславской теологической семинарии под руководством Греца, 3. Франкеля и Иоэля), почувствовал себя оскорбленным на­падками Трейчке на евреев, будто бы портящих чистоту немецкой духовной культуры. В брошюре под заглавием «Признание по ев­рейскому вопросу» («Ein Bekenntniss in der Judenfrage», Берлин, 1880) Коген выражает свое огорчение по поводу того, что люди, всею ду­шою слившиеся с «нацией Канта», вынуждены теперь формулиро­вать свое еврейское кредо. Он признает вместе с Трейчке моральный примат государства: принадлежность к государству не есть нечто фор­мальное, а внутреннее, религиозное, и поскольку германское госу­дарство связано с христианской культурой, «еврейское меньшинство немецкого народа» должно установить известное позитивное отно­шение к последней. Это вполне совместимо с верностью чистому иуда­изму. Этика иудаизма со свойственным ей ригоризмом гармонирует с кантовским категорическим императивом, а иудейская теодицея тесно связана с христианством в его протестантской форме, в основу которой Лютер положил Библию. С немецкой же нацией евреи име­ют глубокое духовное родство. «После умственного расцвета еврей­ства в арабско-испанскую эпоху еврейское племя снова развило уни­версальную культуру только среди немецкого народа». Здесь созна­тельно осуществляется «идеал национальной ассимиляции», или амальгамации, и с каждым поколением он будет осуществляться все сознательнее. Этот восторженный гимн немецко-еврейскому еди­нению прерывается гневной филиппикой Когена по адресу своего бывшего учителя Греца. Еврейский историк тогда провинился пе­ред ассимиляторами тем, что в своей «Истории евреев» он резки­ми отзывами об отрицательных проявлениях христианской и германс­кой культуры дал повод к нападкам Трейчке. Коген причисляет

Греца к «партии палестинцев, не имеющих никаких корней в немец­кой культуре», и требует от таких людей, по крайней мере, респекта и пиетета по отношению ко всему, что связано со своеобразием и величием германского духа. Молодой еврейский философ, смотрев­ший на свою кафедру в Марбургском университете как на священ­ный алтарь, где совершалось служение немецкой философии, нахо­дился тогда всецело под гипнозом боевого германского патриотиз­ма и за это удостоился даже похвалы со стороны Трейчке, которого, впрочем, апологетика Когена отнюдь не удовлетворила.

Много еще апологий писалось тогда против антисемитизма, и все с той же точки зрения полной ассимиляции. Среди этих голосов слабо прозвучал голос человека, который должен был бы громче всех говорить, ибо против него главным образом направлялась полеми­ка Трейчке. Грец находился тогда меж двух огней: с одной стороны, прусский историк обвинял его во вражде к христианству и германиз­му, а с другой — все ассимилированное еврейское общество считало его виновным в страшном преступлении: ведь за «еврейский нацио­нализм» еврейского историка сажают теперь на скамью подсудимых все германское еврейство. Грец был подавлен тяжестью этих обвине­ний. По своему официальному положению, как профессор Бреслав­ского университета и Еврейской теологической семинарии, он не ре­шался откровенно высказать в печати свои еретические взгляды, да и не нашлось бы такого журнала, который дал бы место ответу «ере­тика». Он ограничился тем, что поместил в провинциальной газете «Schlesische Presse» (1879 г., № 859) слабую отповедь на первую ста­тью Трейчке. Отвергая истолкование отдельных выражений в «Ис­тории евреев» в смысле вражды к христианскому миру, Грец весьма неудачно прикрывает еврейскую национальную идею «теорией расы» Дизраэли-Биконсфильда и цитирует гордые слова этого иудео-христианина: «Вы не можете уничтожить чистую расу кавказского типа. Это — физиологический факт, закон природы, против кото­рого напрасно боролись цари Египта и Ассирии, римские импе­раторы и христианские инквизиторы». На это Трейчке ответил второю из упомянутых статей, где подкрепил свое обвинение ци­татами из «Истории» Греца, а против довода о «высшей расе» выс­тавил угрозу, что «на германской земле нет места для двойной на­циональности». Перед угрозой Грец отступил. Во втором своем ответе в той же газете («Последнее слово профессору Трейчке») он отвергает упрек в недостатке у него германского патриотизма и в претензиях на официальное признание еврейской национальности: он только требует признания равноценности иудаизма, иудейской религии, а не еврейской национальности. Тут не было «courage de son opinion». Впрочем, это отступление перед опасным врагом объяс­няется не только чувством ответственности перед еврейским обще­ством, но и тем, что в уме историка еще не вполне созрела ясная на­циональная идеология, которую он мог бы противопоставить твер­дой и законченной системе ассимиляции. Он действительно не пре­тендовал на государственное признание еврейской нации с законны­ми национальными правами, на что дерзнула национальная интел­лигенция следующего поколения, да и то не в Германии.

Работа штеккеров и марров принесла свои плоды. За Штеккером шли более степенные люди, добивавшиеся ограничения граж­данских прав евреев путем воздействия на парламент и правитель­ство, а за Марром и его «Антисемитской лигой» шла улица, тот буй­ный элемент мещанства и чиновничества, которому приятно было травить евреев. Этот люд шумел в антисемитских собраниях, скан­далил в ресторанах, оскорблял и выталкивал оттуда посетителей ев­рейского типа; доходило и до столкновений на улицах и в вагонах городских железных дорог. Модным движением увлеклась и значи­тельная часть немецкого студенчества, те бурши, которые в шумных забавах, попойках и дуэлях видели главный смысл студенческой жиз­ни. В Берлине образовался «Союз немецких студентов», члены кото­рого обязывались не иметь никаких сношений с товарищами-еврея­ми и нередко оскорбляли их в стенах университета. Оскорбленные иногда вызывали противников на дуэль, и дело кончалось кровавой развязкой. Даже среди гимназистов появились маленькие антисеми­ты, поощряемые явным сочувствием учительского персонала. Какой-то учитель гимназии в Берлине, Генрици, выступал в народных со­браниях с яростными юдофобскими речами. Либеральная городская дума нашла, что такой педагог не может воспитать честных граж­дан, и уволила его от должности, — но это только увеличило попу­лярность Генрици среди антисемитов и усилило его агитаторский пыл. Все эти скандалы творились под флагом патриотизма, во имя любви к Богу, кайзеру и фатерланду. Антисемитские собрания посы­лали приветственные телеграммы в патриотическом духе канцлеру Бисмарку и получали от него весьма любезные ответы. Источник этих взаимных любезностей таился в том «рептильном фонде», из кото­рого ведомство канцлера выдавало негласные субсидии газетам «пат­риотического» направления. На эти деньги издавались, по-видимому, вновь появившиеся антисемитские листки и брошюры, которые без поддержки извне не могли бы распространяться.

Первым политическим актом антисемитов была подача коллек­тивной петиции имперскому канцлеру. Генрици и его друзья разви­ли широкую агитацию при собирании подписей под петицией. Эта кампания длилась целый год (1880). Во вступительной части пети­ции были ясно сформулированы ее мотивы:

«Уже давно умы патриотов всех сословий и партий крайне оза­бочены растущим засильем еврейской части населения. Былые на­дежды на слияние семитического элемента с германским оказались обманчивыми, несмотря на предоставленное евреям полное равно­правие. Теперь речь идет уже не об уравнении евреев с нами, а скорее об умалении наших национальных преимуществ вследствие преоб­ладания еврейства. Растущее влияние этого народа вытекает из ра­совых особенностей, которые немецкая нация не хочет и не может усвоить без гибельных для себя последствий. Опасность налицо, и многими уже замечена... Опираясь на существующие законы, благо­приятные интересам капиталистов и возникшие под влиянием евре­ев; пользуясь богатствами, приобретенными путем ростовщичества, биржевой игры, банковских и акционерных операций; создавая об­щественное мнение при помощи бессовестной и подкупной прес­сы, еврейская раса успела настолько распространить свое гибельное влияние, что оно грозит уже серьезной опасностью не только хозяй­ственным отношениям и благосостоянию немецкого народа, но и его культуре и религии. Эти опасности будут расти в той мере, в какой евреям удастся массами проникать в такие профессии, особенно на государственные должности, которые раньше для них были закры­ты... Так как еврейство представляет собою реальную власть, то бо­роться с ним нужно также реальными средствами власти».