Чтение онлайн

По отпевании тело мученицы было Торжественно погребено на гор. кладбище.

Светлый образ высоконравственного, культурного человека и воспитательницы, положившей душу свою за Правду Христову, не изгладится в памяти всех знавших ее, и Господь вознаградить ее в будущей жизни за ее подвиг в сей жизни по завету Его.

Пелагия Ивановна, урожд. Олейникова, происходила из крестьянской религиозной семьи, жившей в Корочанском уезде Курской губернии. Была замужем в течение 10 лет за также религиозным человеком того же села. Не имея детей и горя желанием послужить Богу, супруги по обоюдному согласию прекратили брак и ушли в монастыри: он — в Почаевскую Лавру, где по прошествии многих лет, скончался в сане архимандрита; она — в Верхо-Харьковский Николаевский Женский Монастырь, Харьковской Епархии.

Проходя послушание, послушница Пелагия выполняла различные работы в обители и вскоре была пострижена в мантию с именем Августы. Имея необычайные природные дарования, обладая замечательным тактом и памятию, будучи юношески жизнерадостной и по неземному любвеобильной, Матушка Августа стяжала духовный опыт под руководством опытных монахинь обители и архипастырей Харьковских.

Вскоре она была назначена начальницей подворья монастыря в Харькове, на попечении которого была часовня на главном Харьковском вокзале. Живя в Харькове, М. Августа часто встречалась с Архиепископом Антонием (Храповицким), потом митрополитом Киевским и Зарубежной Церкви. Высоко ценя и почитая этого замечательного Архипастыря, М. Августа в свою очередь снискала расположение Архиеп. Антония, который высоко ценил ревностную и неизменно-правдивую матушку Августу.

Любовь сестер обители к ней не знала ни пределов, ни меры. М. Августа была и старицей, и матерью, и другом, и собеседником. Ее искреность, прямота, снисходительность в удивительном сочетании с требовательностью, ободряющая жизнерадостность, привлекали сердца к ней настоящей любовью. Кто раз повидался с необыкновенной М. Августой, тот навсегда оставался духовно-родственно связанным с нею и искал общения с ней.

Такая инокиня оказалась особенно необходимой в годы после революции, когда монастырь стал подвергаться притеснениям большевиков. В дни отобрания Сов. Властью церковных ценностей, в бесчисленных нападениях на монастырь с различными обвинениями, при всех покушениях или запугиваниях выселить, сослать и прочих «операциях» большевиков, М. Августа являлась буквально ангелом-хранителем обители и заступником и утешителем бедных запуганных игуменьи и сестер. Она умела говорить с любым зверем-комиссаром, укрощала их словами так умело, как никто не мог. И всегда, явившийся с громом и молниями в монастырь, уходил кротким, сочувствующим, и беда отходила от Обители. Часто комиссары, дивясь такту и эрудиции Матушки Августы, искренно сожалели о том, что такая умная особа погребла себя в монастыре и всерьез предлагали ей службу у себя.

Когда скончалась игумения, на выборах новой М. Августа была названа сестрами первой кандидаткой, но она приложила все усилия, дабы упросить сестер оставить ее простой монахиней. По ее же совету была избрана казначея М. Анастасия, которая согласилась принять звание и управление только при условии, если М. Августа не оставит ее своей помощью. Таким образом, М. Августа, избежав чести быть игуменией Обители, все бремя управления, а главное — защиты монастыря, несла на своих плечах все время до 1928 года.

Много горя, обид и волнений пришлось ей пережить, много различных опасностей, т. к. враги Христовы не раз ополчались на нее — единственную бесстрашную и стойкую защитницу последнего оплота Веры в Харьковской Епархии, но предстательство Небесного Покровителя Обители Св. Николая, да слезные мольбы больных и сирот монастырских отводили от нее опасности и давали ей силу бороться за свою Обитель.

Дни Обители уже были сочтены. Вот уже предстояло выселение монахинь. М. Августа со страхом ожидала этого и просила Господа не дать ей дожить до этого дня, но продолжала, как только могла, помогать монастырю и сестрам. Незадолго до выселения М. Августа тяжело заболела и предвидела, что Господь посылает ей, как особенную милость Свою — скончаться ей в Обители. В Великий Четверг после Страстей М. Августа тихо отошла, успев принять постриг в великую схиму с именем Пелагии (ее мирское имя). Погребение ее состоялось в Великую Субботу при полном сборе духовенства и сестер, которые с молитвой и печалью проводили свою печальницу и мученицу за Обитель. У всех была одна мысль: ушла от нас наша мать-защитница, значит скоро и Обители — конец. Вскоре после Пасхи монастырь перестал существовать. Скончалась Схимонахиня Пелагия 26 марта ст. ст. 1928 года.

Во Владикавказе, недалеко от вокзала был женский Иверский Богородицкий монастырь.

«В монастыре я бывала почти каждый день, — рассказывает свидетельница. Очень сошлась со многими монахинями, но особенно с доброй матушкой игуменией Феофанией. Она не была образованная и, как видно, происходила из крестьянской семьи, но была чудной смиренной души. Наступил 1922 г… Прихожу я как то к ней, и она мне говорит: — «я хочу вам открыть один секрет, о котором, кроме меня, матушки казначеи и моей келейницы, рясофорной монахини, никто не знает; пойдемте». Она провела меня через несколько комнат, и в последней, из которой вела винтовая лестница на чердак, сидела другая игуменья. Я сразу поняла, что это игуменья, т. к. у нее на груди был золотой крест. Она была необыкновенно привлекательна, не только ласковой духовной красотой, но и наружной необычайной красотой, будучи очень моложавой. Ей нельзя было дать 40 лет, как ей было. Три месяца, несмотря на зимние морозы, ее скрывали на чердаке, и только изредка спускали вниз, в эту комнату, чтобы обогреться. Тайна хранилась полная. Ей носила еду и все нужное только келейница. С ней мы тоже очень скоро сошлись и сильно привязались друг к другу. Она была очень образованная, из хорошей дворянской семьи.

Она мне рассказала свою историю. Была она игуменьей женского монастыря в г. Кизляре, на Кавказе. В начале революции, когда грабили все кругом, и монастыри особенно, к ним ворвалась толпа бандитов-большевиков, разорила все, ограбила и застрелила несколько сопротивлявшихся монахинь. Когда на короткое время Кизляром овладела белая армия, то кто-то неизвестный, указал им на лиц, разоривших монастырь и убивших монахинь. Они были расстреляны белыми. Когда же Белая Армия отступила и большевики стали уже полными хозяевами положения, то стали доискиваться, кто выдал их белым. И вот ее, ни в чем неповинную, обвинили и приговорили расправиться с ней. Господь помог ей бежать ночью, и она дошла до Владикавказского монастыря, где игумения Феофания ее и спрятала. По всему Кавказу были расклеены объявления: кто укажет местонахождение бывшей игумении Кизлярского монастыря Антонины получит за ее голову 3.000 р. золотом.

Целых полтора месяца я с ней виделась почти каждый день. Один раз, в очень морозную ночь, когда сверх обыкновения лежало и снегу много, в 1 час ночи стучат в мое окно. Все проснулись и перепугались. Кто ночью может стучать, как не ГПУ? Отвернула занавеску и глазам не поверила. Вижу в белой бараньей шубе матушку Антонину, и поддерживают ее с двух сторон мать казначея и келейница Анфиса. — «Скорее, скорее отворите, — спрячьте Матушку»… Вошли. Мы погасили свет, чтобы не обращать внимание ночью, и что же услышали? Услышали о необыкновенном, явном чуде Божием.

За несколько дней перед этим, о чем я не знала, пришла в монастырь молодая девушка, назвавшаяся княжной Трубецкой. Она в слезах просила игумению ее принять, говоря, что отец и мать ее расстреляны, имение разграбили, и она осталась одинокой в своем горе. Так подделалась и сумела войти в доверие, что и игуменья, по простоте душевной, не только обласкала и приняла, но вскоре рассказала ей о тайне матушки Антонины. Девица тут же скрылась; это была — агент ГПУ, разыскивающий матушку Антонину. В ту же ночь монастырь был кругом обложен военными, чтобы никто не мог выйти. Пошли с обыском, требуя выдачи ее. Когда прибежала келейница сообщить ей об этом, она сказала: — «Ну, что же делать? если Господу угодно, чтобы меня нашли, пусть будет так, а если на это Его воли нет, то Он закроет людям глаза и они, видя, — не увидят, пойдем и выйдем посреди них»… На нее надели шубу, пошли и просто вышли на глазах всех красноармейцев из ворот. Командир кричит: «Кто сейчас вышел из ворот, кого вывели?» Вышедшие все это слышат, т. к. еще были тут же, за несколько шагов, а красноармейцы отвечают: — «Никого мы не видели»… — «Да как же, вышел кто-то в белой бараньей шубе и две монахини ее вели». Но все отрицают и не понимают, что такое неладное с командиром. Обыскали, перевернули все и должны были уйти ни с чем.

Итак, ее привели ко мне. Я, конечно, была счастлива, что могла ее спрятать, хотя у нас и было для нее очень рискованно, т. к. мы сами ожидали ежеминутно ареста. Я говорю: «чем я смогу кормить матушку, ведь мы так плохо питаемся». А монахини говорят: «мы будем два раза приносить обед и ужин». Просидели они до утра. Матушка Антонина осталась у нас, а они пошли в монастырь. Скоро принесли и еду, что продолжалось ежедневно по два раза в день, в течении двух недель, пока она у нас жила.

Ее нельзя было не полюбить. Дети души в ней не чаяли и даже муж мой, довольно вообще равнодушный ко многому, уважал ее и с удовольствием беседовал с ней. В то время бывали случаи, что можно было за деньги получить тайное убежище у ингушей в горах. Монастырь хотел это сделать, но они запросили такую сумму невероятную, что и все имущество, оставленное монастырю после ограбления не могло бы уплатить за нее. Мы решили, что у нас она останется на Божью волю и не стали ничего предпринимать, тем более, что мы ее так все полюбили. Она же страдала ужасно при мысли, что, если ее найдут, то ответит не только она, но и мы. Во всем ее деле было, конечно, чудо и исключительный Промысел Божий. Ведь, после того как ее в ночь обыска не нашли в монастыре, при чудовищной слежке ГПУ, никто не проследил, куда ходят с едой два раза в день монахини. Так прошло две недели. Я ей, в общей комнате моей с пятью детьми, отделила уголок за занавеской из марли, где была кровать; над головой была икона, и горела висячая лампадочка, принесенная из монастыря. Один раз вижу, что Матушка всю ночь, стоя на коленях, так горячо молится в слезах. Мне через марлю видно, и я спать не могла; ее душевное состояние передавалось и мне. Рано утром, она обращается ко мне и говорит: — «исполните, пожалуйста, мою просьбу, пойдите к блаженной Анастасии Андреевне и, ничего не говоря ей другого, скажите только: матушка Антонина просит вашего благословения».

Анастасия Андреевна, юродивая подвижница, известная во Владикавказе даром прозорливости, проживала в хибарке во дворе одного доброго христианина. Я пошла, она спросила, в чем у меня нужда. Я ей сказала, что Матушка Антонина просит ее благословения. — «Да, да! скажи ей, чтобы ничего не боялась, что задумала и о чем молилась, пусть исполнит, пусть исполнить; пусть идет в большой казенный, красный дом, пусть идет».

Я передала М. Антонине ее ответ, и лицо ее просияло.

«Я решила сама себя сегодня отдать в руки ГПУ, я очень мучаюсь тем, что вы ответите за меня, и если молилась и все же был страх и колебание, то теперь, после слов блаженной, меня ничто и никто удержать не может.» И дети и я — в слезы. На что можно было надеется?… ГПУ — ведь это непередаваемый ужас. Она ушла, простившись с нами, тоже со слезами, но с удивительно спокойным лицом, как бы еще просветлевшим и похорошевшим. Она была в монашеском одеянии и с золотым игуменским крестом на груди. Несмотря на все неудобства и опасности, она не снимала монашеского одеяния. Прошло немного больше часа. Все мы сидели молча, отдавшись горю, и думали о ее судьбе, как вдруг, моя одиннадцатилетняя дочь, смотревшая в окно, закричала: