Чтение онлайн

«Матушка Антонина идет!» Она вошла такая радостная, такая необычайно хорошая, что описать нельзя словами.

Вот что она нам рассказала: — «Я пришла в ГПУ. Дежурный спросил — по какому я делу? Я ответила, что скажу и назову себя только начальнику. Подошли другие, с требованием подчиниться порядку и зарегистрироваться… Я сказала: передайте начальнику, что я желаю его видеть и никому другому не подчинюсь. Они пошли и доложили. Тот велел передать, что никому не разрешено нарушать закон приема. Я ответила, что хочу говорить только с ним. В это время приоткрылась дверь в коридор, и начальник сам выглянул. Увидев меня, он сказал: — «Пройдите». Я вошла. — «Что вам угодно?» — «Вы за мою голову даете три тысячи рублей, — я вам ее сама принесла…» — «Кто вы?» — «Я — игумения Антонина Кизлярского монастыря…» Он был до того поражен, что встал и говорить: — «Вы, вы… Игуменья Антонина? и вы пришли сами к нам?» — «Да, я сказала, что принесла вам свою голову». Он достал из ящика стола мою фотографию. Я достала из кармана такую же. — «Вы свободны… идите, куда хотите». Когда я уходила, он сказал: «через год я обязан дать вам какое либо наказание по закону»…

Никто не проследил, куда она пошла из ГПУ, никто нас не тронул. Она поселилась открыто в монастыре, где прожила год.

Впоследствии я узнала, что ее назначили на один год прислуживать в коммунистической гостинице г. Ростова. Она все же не сняла своего монашеского одеяния. Ни один коммунист не допускал ее прислуживания, все относились без злобы и оскорбления и кланялись ей. В 1923 году еще возможны были такие факты.

Через 12 лет я встретилась в Казахстане, в г. Актюбинск, где жила с высланным туда сыном, со ссыльным же о. архимандритом Арсением, который хорошо знал М. Антонину, и он сообщил о ней следующее.

По окончании срока наказания, она собрала около себя 12 монахинь и поехала в г. Туапсе, с целью высоко, в горах, основать тайный скит. В то время многие монахи из разорённых монастырей надеялись отшельнически селиться в горах для избавления от гонений большевиков. Но ГПУ было хитрее. Лесниками были поставлены сыщики-агенты, которые обнаружили все скиты и жилища отшельников, из которых почти все были расстреляны на месте.

Когда Игуменья Антонина поднялась на вершину большой высокой горы, то встретилась с одним монахом из того скита, где был о. Арсений. Монахи предложили вырыть и немедленно исполнили это, то есть вырыли, как было и у них, под корнями громадных деревьев пещеры для помещения, а затем оборудовали и церковь. Недолго так прожили, с радостью помогая монахиням в их нуждах. Скоро оба скита обнаружили. Из 14 монахов, одного лишь о. Арсения, как юного по сравнению с другими, не расстреляли, а сослали на 8 лет в дальний лагерь Сибири, а по окончании этих лет, в Алма-Ата на поселение. Игумения Антонина и ее монахини были арестованы, но не расстреляны на месте, а увезены. О дальнейшей судьбе этой замечательной монахини ничего не известно.

(В 1928 г. или в начале 1929 г. в кавказских горах была отыскана и расстреляна группа имяславцев, монахов-подвижников, высланных с Афона после известного имяславского движения. Во главе их стоял Павел Дометич Григорович дворянин, помещик и ротмистр из Киевской губернии, который после 20 лет монашества, по призыву в Армию был на войне 1914 г. и после ее окончания, в революцию вернулся в Кавказские горы и носил имя Пантелеймона. Составитель этой книги был с ним лично знаком, как и с другими имяславцами, потому что в 1918 г. во время гражданской войны и власти белых на Кубани, у кубанских миссионеров (среди которых был и он) состоялось несколько совещаний с имяславцами в целях примирения их с Православной Церковью в догматическом споре об имени Божием. Был выработан целый ряд догматических положений, которые и были подписаны обеими сторонами. Имяславец монах Мефодий был законно рукоположен в иеромонахи для бывших имяславцев и отправлен к ним в горы. Но вскоре между ними опять произошел спор. О. Мефодий остался верен выработанным православным положениям и покинул горы, но в дороге на одной из станций был расстрелян большевиками. Расстрелянные, через десять лет после этого, монахи-подвижники и пустынножители были, конечно, представлены большевиками, как опасная контрреволюционная организация. В 1930 году, пишущий эти сроки сам пытался остаться в России и в Кавказских горах, но, повстречав пустынножителей, выяснил, что пребывание там делается невозможными все оказались на учете в ближайших селениях, а некоторые ушли в «непроходимые» дебри и на вершины, о месте пребывания которых никто не знал. Рассказ о. М. Антонине нам объясняет, что и с последними было покончено).

Лидия, дочь священника в г. Уфе, имя и фамилия которого не называется, как и фамилия ее мужа, родилась 20 марта 1910 года. С детства отзывчивая, ласковая, всеми любимая и боявшаяся греха и всего того, что запрещено Богом, по окончании женского училища, девятнадцати лет вышла замуж и потеряла мужа в гражданской войне, с уходом белой армии.

Отец ее, с начала обновленческого раскола, устроенного большевиками в Русской Церкви в 1922 году, присоединился к расколу. Дочь, кланяясь отцу в ноги, сказала: «благослови меня, отец, уйти от тебя, чтобы я не связывала тебя в спасении души твоей». Старый священник знал свою дочь, как и сознавал сделанную им неправду. Он заплакал и, благословляя Лидию на самостоятельную жизнь, пророчески сказал ей: «смотри, дочь, когда увенчаешься, скажи Господу, что хотя сам я оказался не в силах на подвиг, но тебя не удержал — благословил». — «Скажу, папа» — сказала, лобзая его руку, Лидия и этим тоже пророчески предвосхитила свое будущее.

Лидии удалось поступить в Лесное Ведомство, которое помещалось тогда в здании духовной семинарии; в этом она видела некое предопределение Божие, т. к. ей удалось спасти многое из прекрасной семинарской церкви, которую в это время переделывали на клуб лесных работников.

В 1926 году Лидию перевели в Леспромхоз, на работу в низовом аппарате. Здесь Лидия непосредственно столкнулась с простым русским народом, который горячо любила и который ответил ей тем же.

Огрубевшие от работы в тяжелых условиях, лесорубы и возчики с удивлением рассказывали, что в конторе Леспромхоза, где их встречала Лидия, у них являлось чувство, подобное тому, почти заглохшему, когда до революции они ходили встречать чтимую в губернии икону Богородицы из села Богородского под Уфою. В конторе не слышалось больше сквернословия, взаимооскорблений и криков. Затухали злые страсти, люди нежнели друг к другу.

Это было удивительно и замечено всеми, в том числе и партийным начальством. За Лидией наблюдали, но ничего подозрительного не обнаруживали: в легализованные безбожниками церкви она не ходила совершенно, а тайные богослужения посещала редко и осторожно.

ГПУ знало, что в епархии работают тайноцерковники, но никак не находило способов выявить и выловить их.

С провокационной целью обнаружить неуловимых, ГПУ внезапно вернуло из ссылки епископа Андрея, в мире князя Ухтомскаго, который был глубоко чтим народом и всеми течениями тайной церкви; ГПУ надеялось, что тайноцерковники потеряют осторожность, метнутся к любимому владыке и выявят себя.

Так-бы оно и могло случиться, но хранитель Своей Церкви Сам Господь; Он дал владыке Андрею евангельскую кротость и мудрость. Владыка знал зачем его везут в Уфу и принял свои меры. По его указанию, только одна церковь в Уфе — в честь Симеона Праведного Верхотурского — про настроение которой ГПУ прекрасно знало ранее, приняла владыку открыто.

В сторожке этой церкви и поселился владыка. Эта церковка стала фактически Кафедральным собором епархии в недолгие дни относительной свободы епископа Андрея. Больше ни одной церкви из епархии к владыке Андрею не примкнуло, а тайно у него перебывала вся епархия. ГПУ ошиблось: вместо выявления тайноцерковников, происходило углубление и расширение внутренней, по-прежнему недоступной шпионам, тайной церкви.

Лидия никому не рассказывала, что говорил ей владыка во время часовой беседы и сам Преосвященный тоже никому не открыл этого. Только однажды, при разговоре о старом священнике, отце Лидии, владыка сказал осуждавшему его молодому священнику: «у отца протоиерея есть великая защита пред Господом: Святая Лидия» — и прервал осуждающий разговор.

ГПУ, убедившись в провале своего плана, прекратило и дальнейшее пребывание владыки Андрея на свободе: он был вновь арестован и послан в ссылку. «Неправедно от паствы твоея изгнан был еси, отче преподобне. Приобщился еси страстям и горьким заточениям», — написала Лидия на обороте портрета владыки. Портрет этот с надписью мученицы, по воле Господа, сохранился: его забыли снять со стены девичьей комнаты-кельи при последнем обыске и аресте Лидии и он был передан лесорубами церкви, которая и хранит его, как священное воспоминание о девушке-мученице и исповеднице и исповеднике-епископе.

Лидия была арестована 9-го июля 1928 года. Секретно-оперативный отдел давно разыскивал машинистку, которая снабжала рабочих Лесного ведомства печатными брошюрами житий святых, молитвенниками, речами и поучениями старых и новых исповедников веры Христовой. Было замечено, что в машинке этой машинистки у буквы «К» нижняя ножка сломана.

Частных машинок в Советском Союзе никто не имеет, а учрежденские проверить не трудно, и Лидия была обнаружена.

ГПУ поняло, что в его руки попала нить к раскрытию всей тайной церкви.

Десять дней непрерывных допросов не сломили мученицы: она просто отказалась говорить что-либо. 20-го июля выведенный из терпения следователь передал Лидию «спецкоманде» по допросам.

В четвертой камере подвала ГПУ, которое помещалось тогда в здании бывшей гостиницы «Россия», на Александровской улице работала эта «Спецкоманда». По корридору подвала ходил постоянный часовой, которым был в этот день Кирилл Атаев, рядовой 23-х лет. Он видел Лидию, когда ее привели в подвал. Предыдушие десятидневные допросы высушили силы мученицы, и она не могла сойти по ступенькам вниз. Рядовой Атаев, по окрику начальства, под руки свел ее в камеру допроса.