Новый год в октябре
Шрифт:
– Я схожу в магазин, – донеслось с кухни, и вслед за этим хлопнула дверца холодильника. – У тебя ничего нет, даже хлеба.
– Не уходи никуда! – сорвался он с места, боясь, что вновь останется один. – Есть не хочу…
– Может, уснешь?
– Я спал, спал! Очень много спал! – крикнул он раздраженным, севшим голосом.
Неудержимо ему вдруг захотелось рассказать ей все. Он отправился на кухню. Встал в дальнем углу, чтобы она не услышала запах водки.
– Знаешь, – сказал он, взвешивая слово за словом. – Там… произошла жуткая вещь…
Она встревоженно обернулась.
– В общем, – испугавшись ее взгляда, промямлил Прошин. – Я жил в гостинице… Рядом соседи – муж с женой. Ну… мужик хотел жениться по–новой… Так, чтобы без раздела имущества. И – утопил ее… жену.
– Я думала, с тобой что–то, – сказала Таня облегченно. Прибавила: – Ужас какой. – И протянула ему таблетку: – Выпей. Успокаивающее…
Прошин остолбенело, как загипнотизированный, смотрел на нее. Что–то странное виделось ему в ее лице, голосе, выставленной вперед руке..
Механически взял таблетку, проглотил, позволил напоить себя теплой водой. Потом взахлеб начал что–то рассказывать… Крымские впечатления, анекдоты, вернулся к идиотской истории о негодяе–муже, придумывая все новые и новые подробности, пустился в рассуждения вокруг того, как это, было, наверное, трудно - убить и что сейчас этот убийца чувствует.
– Леша, – неожиданно перебила она. – Я ведь пришла к тебе… насовсем. Я люблю тебя…
Он запнулся. Затем безо всяких мыслей произнес удивившую его самого фразу:
– Меня могут любить либо те, кто знает меня слишком хорошо, либо те, кто знает слишком плохо. А хорошо знаю себя только я сам.
И рассмеялся – уж очень забавно вышло…
Обнял ее, ткнулся щекой ей в плечо. Почувствовал запах больницы, какого–то лекарства… Почему–то всплыло слово: «карболка».
Отстранился. Сонно с трудом сказал:
– Невозможно. Я уже… все. Раньше – может быть… теперь… не. Все. Ты очень, очень прекрасный человек. – Он причмокнул с пьяной сокрушенностью. – Ты… короче, Таня, надо уходить тебе. Ты крупно во мне ошиблась. Какая–то жизнь… Ни черта не ясно. Сплошное издевательство. Ты… – Он оттолкнул ее. – Иди же, иди! Прости только… И уходи. Не могу уже! Прошу, Танечка, пожалуйста… – Он зажмурил глаза как от боли. – Что–то… прямо меня… ну не знаю… Пр–ровалитесь вы все!
Прошин не заметил, как она ушла, и еще долго сидел, разговаривая сам с собой.
…Проснулся он одетый, в кресле, с удивительно свежей головой, в спокойном, даже приподнятом настроении. И вспомнил все. И поразился, ибо не испытал ничего, кроме равнодушного отчуждения перед свершенным. И еще – хотелось жить. Хотелось, как после тяжелой, смертельной болезни, которую одолел и вышел к свету нового, вечного дня.
«Татьяна, – возникла смятенная мысль. – Где она? Постой… Что ты ей наболтал? Пьяная скотина, трепач… Напился до состояния невесомости! Что тут было? А–а, она хотела это... Ну да».
Он встал, восстанавливая в памяти вчерашнее. И тут же спросил себя: «А если бы проговорился, мог бы убить и Таню?.. Как опасного живого свидетеля? Наверное… мог».
Он горько усмехнулся, посмотрел на телефон и вдруг понял: телефон звонит…
– Леша? – зарокотал в трубке сытый голос Полякова. – Когда прикатил?
– Да только сейчас вошел. Еще не переоделся.
– Ты готов?
– К чему?
– К защите, парень. Пока ты плескался в морской водичке, добрый дядя провернул все дела. Итак, первого сентября прошу вас к барьеру, сэр. А сегодня ко мне. Пора начинать репетиции. Времени у нас в обрез. А дел до подбородка. Не присесть. Присядешь – хана, захлебнешься. Усек?
– Й–есть! – весело отозвался Прошин. – Й–есть, господин генерал! Подготовку к параду начинаем. Сапоги вычищены, мундир выглажен.
– Болтун, – добродушно хмыкнул Поляков. – Как отпуск–то прошел, поведай…
– Командировка.
– Я говорю: как отпуск?
– Замечательно! – сказал Прошин. – Солнце, море, никаких лабораторий, нервотрепок, диссертаций, одна только мысль: подстрелить крупную камбалу. А действительно… что остальное?
– Подстрелил?
– Была возможность, но вот ружьишко не захватил…
– Жалеешь?
– Кого?
– Кого–кого… Что не подстрелил…
– Да бог с ней, пусть живет.
Глава 8
В институте о смерти Ворониной знали, и Прошину многократно и скорбно пришлось пересказывать историю ее гибели и в кабинетах начальства, и на лестничных площадках, и в лаборатории, где женщины утирали слезы, а мужчины угрюмо вздыхали и говорили: «Вот так–то… И вся наша жизнь так…» В конце концов он необыкновенно устал от объяснений, поддержания постной гримасы на лице и напряженных бесед.
У себя в кабинете он перевел дух; снял пиджак, выпил бутылочку минералки, включил телевизор.
И тут к нему пожаловал Ванечка.
– Здрас-сьте, - выгибая и распрямляя спину, начал он. – Вернулись? О, вы так загорели…
Прошин недовольно посмотрел на него.
– Я на минуточку, - мгновенно среагировал тот. – Я хотел…
– Где отец?
– Болеет. – Ваня присел на стул. – Мотор барахлит. Это у него… как? – стенокардия, во! А я… хе-хе… в институт поступал. Технический. Два балла недобрал… Такой конкурс!