Чтение онлайн

Соглашаясь выбирать между Штатами и Европой, британский премьер-министр делает ужасную ошибку. Британия рулит во многом потому, что знает, на какой рычаг и в какой момент нужно нажать; мы лидируем в Европе; в то же время к нам прислушиваются в США. Отказ от отношений с одной из сторон, а то и с обеими, обернется для Британии катастрофой. Стало быть, наша миссия — восстановить единство города, который подвергся расколу.

Макиавелли убежден в следующем:

«Государя уважают также, когда он открыто заявляет себя врагом или другом, то есть когда он без колебаний выступает за одного против другого — это всегда лучше, чем стоять в стороне. Ибо когда двое сильных правителей вступают в схватку, то они могут быть таковы, что возможный победитель либо опасен для тебя, либо нет. В обоих случаях выгоднее открыто и решительно вступить в войну. Ибо в первом случае, не вступив в войну, ты станешь добычей победителя, к радости и удовлетворению побежденного, сам же ни у кого не сможешь получить защиты; победитель отвергнет союзника, бросившего его в несчастье, а побежденный не захочет принять к себе того, кто не пожелал с оружием в руках разделить его участь» [207] .

Именно этим принципом Тони Блэр руководствовался в построении отношений как с правительством Клинтона, так и с правительством Буша. Именно поэтому британские СМИ прицепили ему кличку «пудель Буша». Подобно Макиавелли, Тони не видел веских причин занимать двойственную позицию, освоенную Гарольдом Уилсоном или, к примеру, Тедом Хитом, бывшими у власти одновременно с успешными американскими правительствами. Имеет смысл дистанцироваться от действий американской администрации, если не считаешь эти действия правильными; имеет смысл и обнародовать свое искреннее «за». Не имеют смысла только метания между двух огней. По мнению Тони, Британии следовало делать ставку на Соединенные Штаты, ибо Штаты являются сверхдержавой, от них зависит безопасность во всем мире. Вот Тони и стремился «обнять их крепче» [208] . По Макиавелли, попытка услужить и нашим и вашим всегда оборачивается презрением и тех, и других. Нелогично быть членом Европейского Союза, но стоять в стороне и жаловаться на отсутствие политического веса. Так же и в отношениях с президентом США. Хочешь, чтобы он к тебе прислушивался, — убеди его в своей преданности. Когда Тони пришел к власти, он и не думал воевать; однако при нем Британия участвовала в пяти войнах. Такого ни при одном британском премьере в обозримом прошлом не бывало. Поэтому полезно проследить причины феномена.

Свежеизбранный премьер, как правило, не имеет намерения тратить время на внешнюю политику. Его цель — решить животрепещущие внутренние проблемы; именно они привели его в политику и в премьерское кресло. И однако все премьеры, подобно всем президентам США, как-то незаметно втягиваются во внешнюю политику, причем обычно — уже на первом сроке. Более того — постепенно они увлекаются внешней политикой, а политика внутренняя отходит на второй план. Неудивительно: ведь внешние проблемы, как бы ни были сложны, все-таки поддаются решению сравнительно быстро. Это вам не систему соцобеспечения реформировать и не с бюджетным дефицитом бороться. Дипломатические связи развиваются изрядными скачками — социальная реформа еле ползет, как какой-нибудь ледник. Вдобавок внешняя политика оставляет место для маневра при принятии решений — чего не скажешь о политике внутренней, по крайней мере о большей части ее областей.

Тони, пока не стал премьером, не слишком много путешествовал и маловато знал о происходящем в других странах. На считанных официальных встречах с иностранными лидерами, что имели место в нашу бытность в оппозиции, мы в подробности не углублялись; один раз Тони даже изрядно опростоволосился, заявив российскому премьеру Черномырдину, что «жаждет посетить его дивную страну». Однако, едва заняв премьерское кресло, Тони стал проявлять интерес к другим странам и формулировать собственные цели в их отношении. Почти сразу, в июне 1997 года, он был приглашен на саммит Большой семерки в Денвере [209] . Мы арендовали для этой цели «конкорд» у «Бритиш эйрвейз»; пресса, конечно, летела с нами. Прочие лидеры радушно встретили Тони, внимательно выслушали все, что он имел сообщить. К микрофону он вышел под одобрительный гул. В перерыве мы с Тони и Алистером вздумали размяться в ближайшем парке. То был период переговоров относительно передачи Гонконга под юрисдикцию КНР; Тони вдруг, без вступления, заявил, что Британия — страна слишком маленькая для ведущей роли в современном мире, а значит, нечего территориями разбрасываться. Ни пяди больше! Мы с Алистером так и прыснули и сразу окрестили подход политикой «более обширной Британии». На самом деле Тони просто выразил желание вернуть Британии политический вес. Дуглас Херд и другие члены предыдущего правительства неоднократно говорили, что Британия «выступает не в своей весовой категории, а в более тяжелой», даром что мы «стояли с краю» в Европе и практически не влияли на администрацию Клинтона. Не в последнюю очередь причиной были попытки консерваторов поддержать усилия Буша в выборной кампании 1992 года посредством дискредитации Клинтона, в частности, припомнили шалости Клинтона во время учебы в Оксфорде. Когда премьерское кресло занял Тони, мы вновь стали котироваться в Европе и в Штатах.

Внешняя политика в обязательном порядке делится на «открытую» и «закрытую». По одну сторону «разделительной полосы» находятся интернационалисты, полагающие, что их страна должна участвовать во всех мировых процессах, распахивать двери свободной торговле и иммигрантам и совать нос в дела других стран. По другую сторону — поборники протекционизма, изоляционизма и нативизма. Фундаментальный раскол усугубляется «боковыми трещинами» — например, расколом между поборниками реальной политики и идеалистами. Киссинджер, без сомнения, является ангелом-хранителем поборников реальной политики, уверенных, что национальные интересы лучше всего защищать посредством заключения союзов даже с теми странами, режимы которых не одобряешь; национальные ценности тут ни при чем. Вторая группа, идеалисты, наоборот, готова сражаться за национальные ценности. Во время войны в Испании против режима Франко добровольцы вступали в Интернациональную бригаду, ведомые именно этим чувством.

Тони определенно принадлежал к лагерю интернационалистов и идеалистов. В первые два года у власти он окончательно определился со взглядами и полностью осветил их в Чикагской речи в апреле 1999 года.

Основной посыл Чикагской речи был следующий: нельзя и дальше игнорировать события в других странах. В наших же интересах — вмешиваться, едва заметив, что тот или иной правитель угнетает свой народ. Да мы просто обязаны это делать! В 1648 году Вестфальский мир положил конец Тридцатилетней войне между католиками и протестантами, которые в ходе навязывания друг другу своих убеждений опустошили континентальную Европу.

В итоге европейские правители смирились с необходимостью толерантного отношения к происходящему на чужой территории и отказались от поиска предлогов для вмешательства в чужие дела. Консенсуса хватило на три с половиной столетия; он также пригодился для оправдания невмешательства Запада в ход «холодной войны» и нашего провала с помощью венграм в восстании 1956-го или чехам — в Пражскую весну 1968 года.

Однако «холодная война» позади; теперь игнорировать действия, которые отдельные правители производят со своими подданными, нет никакого резона — еще и потому, что действия эти могут аукнуться и нам. Мы сквозь пальцы смотрели на этническую чистку, устроенную Милошевичем в Боснии; чистка вылилась в волну беженцев и всплеск преступности в Европе. Мы не вмешивались, когда талибы орудовали в Афганистане, что повлекло превращение страны в стартовую площадку для террористов. Предшествовавшее нам консервативное правительство заодно с остальными членами мирового сообщества покрыло себя вечным позором, никак не отреагировав на геноцид в Руанде и этнические чистки в Боснии.

Я просил Лоуренса Фридмена, профессора, военного эксперта лондонского Королевского колледжа, написать несколько пассажей для Чикагской речи Тони. Фридмен выдал пять ключевых пунктов для определения необходимости силового вмешательства. Практически в первозданном виде эта пятерка попала в окончательный вариант речи. Вот эти пункты: 1. Мы точно уверены, что ситуация именно такова, какой кажется? 2. Мы точно исчерпали все до одной дипломатические меры? 3. Способны ли мы провести военные операции, соразмерные конфликту? 4. Готовы ли мы к продолжению конфликта? 5. Затрагивает ли конфликт наши собственные национальные интересы? На мой взгляд, эта пятерка и до сих пор актуальна. Западному обществу сравнительно легко принять принципы интервенционизма. Проблемы начинаются, когда надо определиться относительно времени и места его применения. Формирование Совета Безопасности ООН сделало невозможным достижение консенсуса с диктаторами по поводу военной активности. В случае с Косово, как и в случае с Ираком, с самого начала было ясно, что против военного вмешательства найдется минимум один аргумент. В Чикагской речи Тони упирал на необходимость реформировать ООН, с тем чтобы она стала гибче в вопросах интервенции. Генеральный секретарь позднее набросал план, на много лет вперед определяющий ситуации, в которых можно воспользоваться правом на вмешательство; в 2004 году появились более детальные предложения. Впрочем, ни одно не было принято государствами — членами ООН. Постоянные члены Совета Безопасности (Постоянная Пятерка) не желали отказываться от своих уже имеющихся прав, в особенности — от права накладывать вето. В результате ООН до сих пор не может осадить ни один диктаторский режим — от Бирмы до Зимбабве.

Во время Чикагской речи я сидел рядом с убеленным сединами американским бизнесменом. Еще прежде чем Тони заговорил, мой сосед поинтересовался, будет ли речь нести политическую нагрузку. Ответом на мое «непременно» стал скептический взгляд. В конце речи американец вскочил на ноги, бешено захлопал и закричал: «В президенты баллотируйся! В президенты!» Что интересно, протесты последовали из американских академических кругов, точнее, из Стэнфордского университета; оппонент полагал, что ошибочно проливать американскую кровь и тратить американские деньги за океаном, да еще ради каких-то там идеалов. Вскоре выяснилось имя оппонента — Кондолиза Райс; правда, события 11 сентября изменили ее точку зрения. После теракта администрация Буша, прежде склонная к изоляционизму, восприняла новую доктрину «упреждающий удар», по которой сама себе позволяла военные действия с целью предотвращения терактов, с принятием соответствующего решения в одностороннем порядке.

Подходы неоконсерваторов и либеральных интервенционистов частично совпали в случаях с Афганистаном и Ираком, даром что точки отсчета у нас с ними разные. Мы, либеральные интервенционисты, считаем, что нехороших правителей, убивающих своих подданных и представляющих угрозу для соседних государств, следует ликвидировать, во-первых, потому, что они поступают неправильно и международное сообщество просто обязано положить конец их бесчинствам, а во-вторых, потому, что продолжительное попустительство в конце концов повредит нам самим. А неоконсерваторы верят, что в случае нужды сработает новая доктрина силовой защиты американских интересов и ценностей, сиречь упреждающие военные действия, решение начать которые принимается в одностороннем порядке.