Чтение онлайн

Наконец в нашем «туре военной поддержки» дошла очередь до Сирии, Саудовской Аравии и Израиля. Президент Ассад, совсем недавно наследовавший своему отцу, проявил изрядное дружелюбие. Его жена воспитывалась в Британии, а тесть возглавлял ячейку консервативной партии в Эктоне. У него с Тони состоялся продолжительный и доверительный разговор, в то время как мы спорили с министром иностранных дел, человеком старой, советской закалки. Затем Ассад повел Тони и всех нас через базар, к мечети, некогда бывшей церковью Святого Павла. В машине, полагая, что его не слышит никто, кроме Тони, Ассад разоткровенничался о трудностях проведения реформ в Сирии. Однако часом позже в зал, где должна была состояться пресс-конференция, вместе с Тони входил уже другой человек. Ассада словно подменили. Я перехватил тревожный взгляд Тони, когда Ассад пустился критиковать Израиль и превозносить террористические группировки. Британской прессе это понравилось — еще бы, полный конфуз для премьер-министра. Впрочем, Ассад ничего не имел против войны в Афганистане; войну поддержала и Саудовская Аравия. Таким образом, мы преуспели в создании настоящего мирового альянса.

Возможно, циники сочтут «тур поддержки», предпринятый Тони, попыткой показать «товар лицом»; пусть так. Главное, что значение его огромно. Перед тем как ввязаться в военную кампанию вроде афганской, просто необходимо создать обширную международную коалицию, а зачем? Затем, чтобы не остаться один на один с непредвиденными обстоятельствами, которые, уж будьте покойны, обязательно нарисуются в самом скором времени. Лидеры других стран сами помощь не предложат — придется лично обращаться к ним с этой просьбой. От каждого лидера требуются действия на благо своей страны. Допустим, лидер проникся сочувствием к соседям, пострадавшим в трагедии 11 сентября, однако сочувствие — это еще не готовность нести политические и финансовые потери в чужой войне. Мы пытались убедить Джорджа Буша создать аналогичную коалицию, прежде чем развязывать войну в Ираке, и сами предпринимали те же усилия. Было ясно, что вторжение в Ирак повлечет последствия самые нежелательные, что США и Соединенное Королевство будут в два лица расхлебывать кашу. Увы, во второй раз американцы не уразумели всей важности наличия коалиции, да и мы не смогли заручиться поддержкой целого ряда сильных и влиятельных государств, ибо ситуация с Ираком оставляла многие вопросы без ответов. Мудрый правитель всегда подсуетится сформировать альянс из многочисленных участников прежде, чем развязывать военную кампанию — особенно когда таковая априори не подпадает под определение «блиц-криг».

Военные кампании в Афганистане и Ираке подняли новую проблему — как подать затяжную и непопулярную войну. Войны «мелкомасштабные», вроде вторжения в Сьерра-Леоне, а также войны быстрорезультативные, вроде Косовской, популярны, ибо не успевают надоесть народу; впрочем, не надо забывать, сколько журналистов критиковали ту же Косовскую войну. Однако Запад, похоже, потерял аппетит к войнам, изначально не обещающим быстрой (или полной) победы. Отчасти это связано с синдромом недержания внимания, настоящим бичом западного общества, порожденным двадцатичетырехчасовыми новостными каналами и культом «звезд». Народу теперь подавай немедленный результат. Регулярное созерцание возвращения на родину цинковых гробов очень огорчает электорат, а неспособность политического лидера внятно объяснить, почему стоило затевать ту или иную военную операцию и тем более жертвовать жизнями соотечественников, или хотя бы достаточно четко обрисовать контуры предполагаемой «победы» крайне затрудняет электорату визуализацию успешного завершения, а также смысл всей операции.

Не исключено, что лидеры Аль-Каиды и талибов правы — западное общество, будучи постдекадентским, потеряло вкус к войнам, а значит, надо только выждать — и мы сами сдадимся. Допустим; однако мудрый правитель ни за что не позволит врагам увериться в непогрешимости собственной интуиции, ибо такая уверенность для нас обернется катастрофой. По выражению Исайи Берлина, Макиавелли полагал, что «государства, потерявшие вкус к власти, обречены на упадок и скорее всего будут разрушены более энергичными и лучше вооруженными соседями».

Война в Персидском заливе в начале девяностых явилась первой масштабной кампанией США после Вьетнама; по убеждению Колина Пауэлла, самолюбие которого все еще кровоточило от опыта, полученного во Вьетнаме (где он воевал в младшем офицерском чине), американцам следовало сразу предпринять решительнейшие действия, чтобы раз и навсегда подавить сопротивление. Вьетнамский опыт также уберег Пауэлла от соблазна продолжать операцию в Багдаде, имевшую целью уничтожение Саддама. В результате американцы и их союзники бросили на произвол судьбы шиитов и так называемых «озерных» арабов, восставших против Саддама уже в разгаре войны; и над теми и над другими была учинена жестокая расправа. Разумеется, учиться на вьетнамском опыте необходимо, чтобы вновь не угодить в трясину затяжной и бессмысленной военной кампании; но нельзя и развязывать войну с единственной мыслью — о путях выхода из нее. Поэтому-то мы так и разволновались, когда министр обороны Дональд Рамсфельд после вторжения в Афганистан высказался: мы, дескать, не собираемся создавать «новую нацию». Наши опасения полностью подтвердились: Рамсфельда и неоконсерваторов на самом деле интересовала исключительно охота на Усаму бен Ладена. Мы-то думали, наша общая задача — хотя бы во второй раз уберечь Афганистан от статуса несостоявшегося государства, наладить жизнь афганского народа и застраховаться от атак, планируемых на афганской земле.

Если, после Ирака и Афганистана, Штатам светит очередной длительный период изоляционизма, то Британия и подобные ей государства первыми понесут от этого потери. Больше ни одно государство не может соперничать с США ни мощью, ни техническими преимуществами. Китай и Индия, со своим растущим потенциалом, конечно, в своих регионах до некоторой степени заполняют вакуум, оставленный Штатами; но Европе-то придется иметь дело с ближайшими соседями, в том числе с Восточной Европой, странами бывшего СССР и Северной Африки. И такое соседство требует от нас укрепления обороны и развития боеспособности ЕС до уровня, никогда прежде не виданного.

Если перевернуть сентенцию Карла фон Клаузевица с ног на голову, дипломатия предстанет не чем иным, как продолжением войны бескровными методами [213] ; и действительно, мы, будучи у власти, львиную долю времени потратили не на ведение войн, а на попытки их предотвратить. В конфликтах в Индии и Пакистане, в Африке и особенно на Ближнем Востоке мы применяли (не всегда успешно) метод бесконечных переговоров, оправдавший себя в Северной Ирландии.

Нельзя сказать, что израильтяне всегда принимали предлагаемую нами помощь. Во время первых визитов в Иерусалим оба, Робин Кук и Джек Стро, подвергались процедуре, традиционно применяемой израильским главой администрации к британским министрам иностранных дел. Глава администрации во время прогулки высокого гостя по городу устраивает этакую «подставу», иными словами, вгоняет министра в краску, с тем чтоб в другой раз министр всячески избегал ситуаций, могущих вызвать чувство стыда. С главами правительства израильтяне, конечно, деликатнее обходятся; впрочем, Ариэль Шарон не упускал случая продемонстрировать Тони собственное покровительственное снисхождение. Когда бы Тони ни прилетел в Иерусалим, Шарон встречал его фразой: «Как мило с вашей стороны посетить нас и потратить время на наши проблемы, при том что у вас дома и своих проблем хватает». Тони продолжал упорные попытки заставить «старый бульдозер» действовать в наших интересах; мы до сих пор не поймем, влияли хоть как-то на Израиль или не влияли. Во всяком случае, сейчас, похоже, имеет место ситуация, когда израильские лидеры не могут приехать в Лондон без опасения быть привлеченными к суду. Однажды Джек Стро поделился следующим соображением: а не записать ли Шарона сотрудником Израильского посольства, а то, не дай Бог, арестуют его прямо во время визита.

На лидеров стран Ближневосточного региона мы влияли главным образом через американцев, а не напрямую, как в случае с израильтянами или палестинцами. Не добившись толку с Клинтоном и видя, что Кэмп-Дэвидские соглашения не работают, Тони предпринял несколько попыток убедить Буша в том, что участие в мирном урегулировании на Ближнем Востоке — его, Буша, почти миссия. Ох и трудно же это было. По мнению Буша, Клинтон на Ближнем Востоке потерял и время, и политический капитал, и повторять Клинтонову ошибку Буш не собирался. Вдобавок не верил ни в чистоту помыслов Арафата, ни в его намерение довести начатое до конца и потому решил выждать, пока Арафата уберут со сцены, и только потом браться за дело всерьез. Пожалуй, Арафата Буш действительно раскусил, ведь Арафат известен как вечный переговорщик. С другой стороны, это был харизматичный правитель; он мог предать и свой народ, и арабов в целом, если бы захотел. К слову, так же отзывались об Иане Пейсли в связи с его действиями в Северной Ирландии. У Арафата сия способность была обусловлена биографией, но отчасти, как в случае с Пейсли, и тем обстоятельством, что согласия на сделку от него не ожидали. После смерти Арафата ситуация усугубилась. Раскол на палестинской половине означал, что лидеры ФАТХа консенсуса не достигнут — из страха быть обойденными организацией ХАМАС. Палестинское правительство ослабело до потери остатков уверенности в том, что сумеет заключить мирный договор — ведь он неизбежно повлек бы какой-никакой компромисс. В 2006 году организация ХАMAC выиграла выборы в Палестине; мы попытались убедить американцев в необходимости более мягкого подхода, который позволил бы нам действовать не только посредством кнута, но и посредством пряника и работать с коалиционным правительством ФАТХа и ХАМАСа. К сожалению, американцы не вняли.

Буш, даром что никогда не мог уразуметь, почему Тони так носится с урегулированием конфликта на Ближнем Востоке, обещал помочь нам, потому что мы поддержали его в ситуации с Ираком. Мы всячески умасливали Буша, чтобы открыл нам свой план до, а не после введения войск, и добились-таки обнародования соглашения между двумя странами. 26 марта 2003 года Буш сообщил Тони, что намерен устроить Ближнему Востоку хорошую встряску, потратить свой политический капитал, оставшийся после вторжения в Ирак, на урегулирование конфликта. А план — слабоват, можно бы и на большее замахнуться. Новая Мадридская конференция [214] в самый раз была бы. Короче, Буш пообещал приостановить появление новых израильских поселений на западном берегу Иордана. Сразу после вторжения приехав на саммит, который мы назначили в североирландском городке Хиллсборо (единственном месте на Британских островах, где можно было не бояться многочисленной антивоенной демонстрации), Буш заявил о своем намерении присвоить ближневосточному конфликту первую степень важности. На пресс-конференции после заседания он обещал посвятить этой проблеме столько же времени и сил, сколько Тони посвятил достижению мира в Северной Ирландии. А в частном порядке выразил желание назначить на Ближнем Востоке специального представителя и провести в Лондоне конференцию, аналогичную Мадридской. Впрочем, специального представителя Буш так и не назначил, даром что мы без устали напоминали ему об этом обещании.

В США мои друзья-демократы называли меня наивным человеком — еще бы, поверил, будто Буш станет добиваться мира на Ближнем Востоке — ему это надо? Сам же я считал, что такое намерение у Буша было, только он его не смог осуществить.

По мере того как премьерский срок Тони подходил к концу, все настойчивее звучали наши прогнозы о важной роли, уготованной ему на Ближнем Востоке. Бушу идея нравилась; он даже задал риторический вопрос: сможет ли Тони вести прямой диалог с организацией ХАМАС — дескать, нам, американцам, это не удалось. Я заикнулся о том, что на Санкт-Петербургском саммите Большой восьмерки (2006) Тони мог бы выполнять обязанности Джоша Болтена, главы администрации Буша. После саммита телеканалы вовсю крутили сюжетец с пресловутым «Эй, Блэр!»; на самом деле обращение было частью разговора, в ходе которого Тони убеждал Буша в необходимости посетить регион по поводу войны в Ливане, начавшейся, когда мы были на саммите, и постараться установить мир. К сожалению, ничего из этого не вышло.

А с нейтральной полосой в Ливане Тони просто влип. На саммите Большой восьмерки он вслух прочел текст, предположительно могущий заслужить одобрение французов, русских и американцев. После этого Тони уже не хотел публично призывать к прекращению огня, и не потому, что его устраивало кровопролитие, а потому, что для него реальное завершение войны было актуальнее озвучивания популярных идей. Наше влияние на израильтян, даже если бы имело место, еще не означало завершения ливано-израильского конфликта. В итоге Тони подвергся жесткой критике в Британии и в одночасье потерял поддержку своей партии. Американцы же, не дав ему разрешения посетить регион, не дали заодно и возможности сыграть роль в скорейшем урегулировании конфликта.