Чтение онлайн

Вопрос, который предвидел первый биограф и соратник Гумилева, задает Сергею Белякову один из интервьюеров, Владимир Гуга: «Не слишком ли самонадеян ваш поступок? <...> Реакция, скорее всего, будет негативная, просто в силу того, что какой-то молодой исследователь взялся за то, за что опасаются браться маститые ученые». «Значит так, — отвечает Сергей Беляков, — я — самый маститый ученый в гумилевоведении» [2] .

Ответ смел и несколько озадачивает. В биографии Белякова, правда, значится тот факт, что он закончил Исторический факультет Уральского государственного университета, но ни его активная работа литературного критика, ни его литературоведческие изыскания, ни должность заместителя главного редактора журнала «Урал», кажется, не предполагают профессиональных занятий теорией этногенеза или историей древних тюрков. Имени Белякова нельзя обнаружить в обширной библиографии работ, Л. Н. Гумилеву посвященных.

Правда, еще в 2007 году Сергей Беляков откликнулся на книгу о Льве Гумилеве в серии ЖЗЛ, написанную Валерием Деминым (тем самым доктором философии, который на Русском Севере все искал Гиперборею), и суть упреков позволяла понять, что литературный критик знает предмет гораздо шире, чем это требуется для рецензии.

Беляков укорял автора: «Гумилев для Демина — непререкаемый авторитет, идол. Все, что не соответствовало образу „вдохновенного и несгибаемого Фауста”, Демин старательно обошел. В книге нет ни слова о печально известной юдофобии Гумилева, хотя как раз ему принадлежит антисемитский миф о Хазарии. Выяснить происхождение этой юдофобии — вот одна из задач биографа» [3] .

Это, конечно, не главный недостаток книги Демина, которого Беляков обвиняет в непонимании самой сути гумилевской теории этногенеза, превратившейся под пером биографа в «коктейль из мистики, физики и диамата».

«Пора очистить Гумилева от мифов, легенд, в том числе и от легенд, сочиненных самим Гумилевым», — заявляет Беляков в интервью Андрею Рудалеву [4] . В самой же книге среди обычных слов благодарности тем, кто оказал помощь автору, есть несколько двусмысленное выражение признательности: «От души благодарю Ольгу Геннадьевну Новикову, хотя и понимаю, что эта книга не понравится ни ей, ни многим ученикам и последователям Льва Гумилева».

Ольга Геннадьевна Новикова — заместитель председателя Фонда Л. Н. Гумилева, ученик ученого и автор ряда работ о нем. Книга Белякова вышла как раз к столетию Гумилева, которое отмечали 1 октября 2012 года. Среди немногочисленных юбилейных публикаций была и парадная статья в газете «Невское время» «Познание гения» (13.10.2012), на которую Ольга Новикова откликнулась раздраженной заметкой «Идеи Гумилева пытаются „заболтать”» [5] . Сетуя на небрежение наследием Гумилева, она ни словом не упоминает только что вышедший обширный труд Сергея Белякова (М., «Астрель», 2012), зато укоряет тех, кто, «уверяя в своей любви к ученому, переписывают его биографию».

Несложно догадаться, в чей огород брошен этот камешек.

Обиделись, впрочем, не только гумилевоведы. Роман Арбитман — один из тех, кто обиделся за Ахматову, о которой исследователь повествует «с укоризненными как минимум интонациями». Справедливости ради рецензент счел нужным заметить, что и к самому Гумилеву его биограф «относится без особого пиетета».

«Он легко оставлял друзей и возлюбленных», «довольно быстро забывал оказанные услуги», «скромность — не гумилевская добродетель» — выписывает Арбитман цитаты из книги Белякова и резюмирует: «Прибавьте к этому упомянутый биографом в отдельной главе почти карикатурный антисемитизм героя, его манию преследования <…> и мстительность — и вы получите классического социопата, эдакого „безумного ученого” из голливудских страшилок». Стоило ли при таком отношении к своему герою писать о нем — задается вопросом автор реплики [6] . Я бы ответила так: набор подобных цитат не определяет отношение автора к герою. Отношение к герою определяет весь строй книги, а она посвящена, как неоднократно подчеркивает сам Беляков, великому ученому и незаурядной личности.

Но, тем не менее, само появление подобных отзывов — свидетельство существования серьезной и неразрешимой проблемы. Есть ли у биографа моральное право погружаться в запутанные личные отношения персонажей, наследники и друзья которых еще живы и чаще всего имеют основание оберегать личную жизнь дорогих им людей? Имеет ли биограф право предавать огласке сведения, которые его герой хотел скрыть от потомков? Должен ли биограф касаться негативных сторон личности избранного героя? Если же речь идет об ученом — имеет ли он право осуществлять селекцию его теории, хвалить — одно, опровергать другое, — или роль биографа сводится к популяризации и комментарию?

Это далеко не бесспорные вопросы. И то, как решает их Беляков, тоже далеко не бесспорно. Отсюда — противоречивость реакций на книгу Белякова.

Кому-то размашистость и некоторая безжалостность автора по отношению к его героям не нравится. Зато другой приходит в восторг от того, как «под лупой дотошного исследователя» рассматриваются личная жизнь и научная карьера героя, как автор «раскатывает по асфальту» многих разномасштабных гумилевоведов и претендентов на роль продолжателя дела автора термина «пассионарность» [7] . В том же духе неожиданно одобрительно откликнулся на книгу Эдуард Лимонов, видимо, усмотрев в ней некий родственный разрушительный дух: «Есть книги легендообразующие и легендоразрушающие. Книга Сергея Белякова „Гумилев сын Гумилева” — легендоразрушающая» [8] . Кого-то (большей частью сторонников Гумилева) возмутит, что автор иронизирует над самим понятием «учение Гумилева» и заявляет, что единого учения нет, а есть научное наследие, в котором много ошибок и несообразностей. Другие будут удовлетворены именно тем, что в наследии Гумилева можно, оказывается, отбросить несколько смущавших их идей и при этом высоко оценивать теорию этногенеза.

Однако все же рискну предположить, что преобладающая часть читателей берет в руки книгу Белякова не для того, чтобы побольше узнать о древних тюрках и их столкновениях с народами Китая и Персии, об истории Хазарского каганата или о фазах этногенеза, пассионариях и субпассионариях, этнических химерах и антисистемах, и даже не для того, чтобы узнать мнение Белякова о том, какие открытия Гумилева кажутся ему ценными, а какие — антинаучными. Лев Гумилев сам пишет настолько увлекательно, что ему не слишком нужен посредник, растолковывающий его идеи. А людям, заинтересовавшимся Гумилевым, не так уж нужен популяризатор (или критик) его научных взглядов. Я, во всяком случае, человек, никогда не бывший поклонником Гумилева, но в свое время, согласно интеллигентской моде, побегавший на его лекции, стремившийся покупать его книги и даже раздобывший депонированный экземпляр «Этногенеза и биосферы» (который так и не дочитала до конца), несколько устав от толкований Белякова, скачала легендарный труд Гумилева (благо все его работы доступны на сайте «Gumilevica») и прочла наконец с большим интересом. За что очень благодарна Белякову: пробелы в образовании все же приятно заполнять, хотя бы и на склоне лет.

Но мне книга Белякова интересна все же не тем, как он толкует труды Гумилева, а тем, как он рассказывает о личности незаурядного человека, об уникальности его судьбы. Смею полагать, что большинство читателей Белякова тоже не специалисты по истории, и их интересует в первую очередь судьба великого сына двух великих поэтов.

Биографический жанр у нас часто ассоциируется с книгами серии ЖЗЛ, заточенными под определенный канон, под описание «замечательной» жизни, где прилагательное «замечательный» полностью утрачивает свое значение «достойный быть замеченным», «достойный внимания» и становится синонимом слова «превосходный».

Книга Белякова не принадлежит этому жанру. Он не пишет житие. Он рассказывает о незаурядном характере, возможно, искалеченном и искаженном трудной судьбой, — но кто знает, может, особенности научного наследия Гумилева, его интеллектуальное мужество этим характером и обусловлены?

Несколько слов о «мифах, созданных Гумилевым». Лев Николаевич Гумилев оставил воспоминания, которые местами звучат довольно неприятно. В 1935 году, арестованный вместе с Пуниным, выпущенный на свободу благодаря отчаянным усилиям Ахматовой, но исключенный из университета, он, по его словам, «очень бедствовал, даже голодал, т. к. Николай Николаевич Пунин забирал себе все мамины пайки (по карточкам выкупая) и отказывался меня кормить даже обедом, заявляя, что он „не может весь город кормить”…». Выглядит этот пассаж невеликодушно по отношению к мужу матери, погибшему в лагерях.

Или вот о встрече с Ахматовой в Москве после второго лагерного срока: «Она встретила меня очень холодно. Она отправила меня в Ленинград, а сама осталась в Москве, чтобы, очевидно, не прописывать меня. <…> Я приписываю это изменение влиянию ее окружения, которое создалось за время моего отсутствия, а именно ее новым знакомым и друзьям: Зильберману, Ардову и его семье, Эмме Григорьевне Герштейн, писателю Липкину и многим другим, имена которых я даже теперь не вспомню, но которые ко мне, конечно, положительно не относились».