Чтение онлайн

Дмитрий Быков. Живой Житинский. — “Новая газета”, 2012, № 8, 27 января <http://www.novayagazeta.ru>.

“Житинский был почти всем для очень узкой прослойки, но охарактеризовать эту прослойку мне трудно”.

Андрей Ваганов. Растерянный склероз. Цифровой контент уничтожает черновики — кормовую базу “книжных червей”. — “Независимая газета”, 2012, 25 января <http://www.ng.ru>.

“В британских Национальных архивах, например, на 2007 год хранилось 580 терабайтов информации (что эквивалентно 58 тыс. энциклопедий) в старых цифровых форматах, которые уже не используются. „Это означает фактически ее утрату, — вынуждено было констатировать агентство BBC. — Оказалось, цифровая информация как способ ее передачи от одного поколения к другому гораздо эфемернее бумаги””.

Стефан Вейднер. В защиту непонимания, или Критика безупречного перевода. Перевод с английского Андрея Захарова. — “Неприкосновенный запас”, 2011, № 5 (79) <http://magazines.russ.ru/nz>.

“<...> если переводчик делает свою работу в полном соответствии с современными стандартами, то тогда с неизбежностью в изготовленном им переводе нам будет понятно абсолютно все. Но если, однако, я читаю текст на чужом языке или на старогерманском языке, например сделанный Лютером перевод Библии или роман „Симплициссимус” фон Гриммельсгаузена, недавно с помпой переведенный на современный немецкий, — любой оригинальный текст, не имеющий отношения к моему непосредственному биографическому опыту, — то меня посещает такая великая вещь, как непонимание или недопонимание. Переводчики же, напротив, главные враги и профессиональные истребители всякого неполного понимания”.

Витгенштейн в современной культуре. Беседовал Александр Марков. — “Русский Журнал”, 2012, 8 января <http://russ.ru>.

Говорит философ Софья Данько, автор книги “Субъективность без субъекта, или Исчезающее „я””: “На сегодняшний день, если говорить о популярности, „философская мода” на Витгенштейна, видимо, поубавилась; но это и к лучшему, схлынул поток популяризации, нередко превратно и враждебно толкующей его учение. Последнее объяснимо: далеко не всем по нутру директива „молчания”, которой завершается „Логико-философский трактат” („О чем нельзя говорить, о том следует молчать”). В результате многие предпочитают замалчивать самого Витгенштейна как неудобного мыслителя, запретившего философствовать”.

Сергей Гандлевский. Бездумное былое. — “ OpenSpace ”, 2012, 26 января <http://www.openspace.ru>.

“Есть мнение, что круг поэтов „Московского времени” из корысти в последние двадцать пять лет преувеличивает меру своего социального отщепенства: почти у всех из нас, кроме, кажется, Сопровского, имелись считаные (по две-три) публикации в советской печати. Я не вижу здесь двурушничества. Все мы — пусть в разной мере — были поэтами традиционной ориентации. Помню, как через третьи руки мы перво-наперво передали экземпляр своей машинописной антологии Арсению Тарковскому, наиболее для нас авторитетному поэту из современников. Он вернул ее, поставив Цветкова выше прочих. (Вот ирония — Цветков и тогда, и по сей день единственный из нас совершенно равнодушен к Тарковскому.) Но ведь и лучшие образцы печатной поэзии той поры (Мориц, Межиров, Кушнер, Чухонцев и др.) встраивались в классическую традицию. Мы понадеялись, что наши стихи тоже могут быть напечатаны, — оказалось, не могут. Кстати, пятнадцать лет спустя, когда вверху началось какое-то потепление и брожение, я для себя решил, что было бы позой и надрывом проигнорировать „ветер перемен”, и методично разослал по редакциям московских журналов свои стихи. И получил отовсюду дремучие отказы („Стихи вас учить писать не надо, но вы пишете черной краской…” и т. п.), и успокоился, и зажил, как жил всегда, пока те же редакции сами не стали мне предлагать печататься”.

Александр Генис. Джентрификация. К 200-летию Диккенса. — “Новая газета”, 2012, № 8, 27 января.

“Я, например, люблю рыться в отработанных рудниках классики в поисках того, чем пренебрегали первые старатели. Их легко понять. Раньше у Диккенса было меньше конкурентов: танцы, сплетни, паб. Зная, что впрягшемуся в роман читателю особенно некуда деться, Диккенс умел держать его в напряжении. Чередуя опасности, перемежая счастливые случайности с фатальными, он на три тома откладывал свадьбы и похороны. Однако уже Честертон сомневался в романах Диккенса, предлагая считать его прозу сплошным потоком с отдельными узлами, незабываемыми героями и блестящими главами, чей самостоятельный успех не зависит от того, откуда мы их выдрали. Сегодня, когда главным „сюжетоносителем” признан экран, соблазн того, что будет дальше, стал еще меньше. Собственно, поэтому я читаю Диккенса стежками, сосредотачиваясь на второстепенном: не краски, а грунт. И это — не каприз, а принцип. В старой книге фон — барон, и я всегда готов обменять тривиальный, будто взятый напрокат сюжет на подкладку текста”.

Федор Гиренок. Параллельный мир. — “Завтра”, 2012, № 5, 1 февраля <http://zavtra.ru>.

“В реальном мире доминирует Другой. Социум — это не что иное, как множество поименованных Других. В нем нет места для „Я”. „Я” — это разрыв в ткани социальности, асоциальная дыра, которую социум всегда пытается стянуть, зашить, выдавив из человека субъективность, как пасту из тюбика. Другой — это всего лишь „пустой тюбик”, субъект без субъективности, тот, кто научился подчиняться, чтобы быть социально приемлемым. Социализироваться — значит, стать послушным”.

“Но человек — существо асоциальное, претендующее на внутреннюю свободу, пытающееся убежать из социума и спрятаться в социальных сетях параллельного мира. Ибо в нем, в этом мире, доминирует не Другой. В нем перемигивается бесконечная множественность „Я”. Это мир самоименования. Поэтому социальные сети асоциальны. В них каждый открывается таким, каким он себя придумал. Если реальный мир — это мир социальных позиций, то параллельный мир — это мир виртуальных диспозиций, материализации того, что люди думают о себе, а не того, что они есть на самом деле”.

Линор Горалик. Сергей Гандлевский в цикле “Среда”. — “Культурная инициатива”, 2012, 14 января <http://kultinfo.ru>.

“Сергей Гандлевский читает собственные тексты так, как будто совершает глубоко осознанное признание на допросе: следователи не видны слушателю, но хорошо известны поэту; признающийся полностью отдает себе отчет в последствиях; тем, кто спрашивает с поэта, нет, собственно, никакой нужды ни о чем допытываться: подследственный сам бесповоротно решил, что он собирается рассказать о себе — а чего от него нельзя добиться ни при каких обстоятельствах, никакой ценой. Такая манера чтения своего рода обратна исповедальной; здесь нет барочного эмоционального нажима, взывающих к состраданию пауз, артистических модуляций голоса. Это — лишенное жестикуляции признание, совершаемое (стоя) человеком, уже судившим себя по собственному внутреннему закону, вынесшим единственно значимый приговор, — и теперь, собственно, всего лишь излагающим обстоятельства своего дела; что бы ни последовало, худшее позади”.

Алла Горбунова. Свобода от любой несвободы. Беседовал Александр Марков. — “Русский Журнал”, 2012, 25 января <http://russ.ru>.

“Здесь я тяготею к тому типу мистиков, которые сополагают слова „Бог” и „выгребная яма”. К тем, кто, как Блейк, способны увидеть в похоти козла щедрость Бога. Потому что если мы скажем что-то одно, „любовь”, например, а не скажем при этом „выгребная яма”, мы солжем. „Но храм любви стоит, увы, / На яме выгребной; / О том и речь, что не сберечь / Души — другой ценой”, — писал Йейтс. Когда мы говорим о любви, мы всегда должны помнить о выгребной яме. Когда говорим о красоте и молодости, мы всегда должны помнить о старости и смерти. Когда говорим о достижениях европейской культуры, должны помнить о голодающих африканских детях. Ну и т. д. Точка между отвратительным и возвышенным, уродливым и прекрасным, точка их превращения друг в друга, перехода одного в другое — тайна, которая захватывает меня еще с детства”.

“Моя первая книга стихов называется „Первая любовь, мать Ада”, меня много упрекали за это название, и справедливо, но в нем я как раз имела в виду указание на эту тайну. Первая любовь, мать Ада, — это из Данте, у него говорится, что Ад был сотворен первой любовью. Есть максимум, на котором красота превращается в уродство, и этот максимум мы никогда не видим. Ангел красоты на миг закрывает рукой лицо, он отводит руку — и мы видим демона уродства. Но что там происходило за его ладонью, один миг? В моих стихах часто маска красоты и уродства — это одна маска, как маска трагедии и комедии. Я люблю гадких утят”.