Чтение онлайн

Самое популярное и одиозное стихотворение «Бу-Ба-Бу» — «Любите!» (1992) Ирванца — переписывает ультрахрестоматийное (а некогда запрещенное!) стихотворение Владимира Сосюры «Любите Украину» (1944): «Любіть Оклахому! Вночі і в обід, / Як неньку і дедді достоту! / Любіть Індіану! Й так само любіть / Північну й Південну Дакоту…» [56]  

В свое время «Оклахома» была довольно болезненно воспринята литературным истеблишментом, но уже в конце 1990-х годов вошла в университетскую программу. «Бу-Ба-Бу» изживало любые проявления тоталитаризма в культуре [57] — и следствием оказалось расшатывание национального литературного канона, утвержденного еще народнической критикой. «Мы и впрямь создали новый… нет, не канон… мы создали новые правила игры. Проще говоря, мы вернули игру в поэзию», — заметил Ирванец. Сам способ мышления «бубабистов», само их творческое поведение лишали сакральности фигуру Поэта-Творца. Неудивительно, что «бубабистскими» персонажами, как в прозе, так и в лирике, стали маргиналы, преступники, фрики, сумасшедшие. «Козак Ямайка», «Самийло из Немирова, прекрасный разбойник», «Павло Мацапура, преступник» — герои лиро-эпики Андруховича; анаграмматический Шлойма Эцирван, замерший на границе советской и несоветской Украин (роман «Рівне/Ровно» Ирванца); пан Базьо — «вечный жид и вечный тлен» из стихотворения Неборака…

«Пародией трагедии будет комедия, — писал Тынянов и добавлял: — Пародией комедии может быть трагедия». Именно так и происходит у «бубабистов»: у каждого из них — и в прозе, и тем более в поэзии — есть немало пронзительных и трагичных страниц. Село, из которого в 1947 году были депортированы все жители, а теперь на его месте строится «центр международного туризма „Гуцулочка”» в «Рекреациях»; двуединый город, в любви к которому признается автор-герой «Рівне/Ровно» в финале романа; лирика всех троих… Подчеркнуто несерьезное название «Экзотическое растение — пастернак» предшествует точному и очень удачному переводу «Рождественской звезды», который выполнил Андрухович.

Пересмотр наличного культурного багажа неизбежно привел «бубабистов» к национальным корням — украинскому барокко. «Бродячие дьяки и другие м…ки» — так Ирванец соотнес деятельность группы и ее далеких, но таких актуальных предтеч. «Украина — это страна барокко», — провозглашают поэтические «Письма в Украину» Андруховича (автора вполне барочного «Бестиария»). Барочный же синтез искусств — словесного, музыкального и визуального — на новом витке превратился в перформансы и хеппенинги: «бубабисты» едва ли не первыми ввели их в свою творческую практику. Кульминацией и, как можно было ожидать, финалом игры стало представление «поэзооперы „Крайслер Империал”» (1992) в пафосной и церемонной львовской опере. Догматическому лозунгу «Культура — это храм» «бубабисты» противопоставили собственный: культура — это балаган. («Утверждать о литературе можно что угодно. Она все стерпит. И храм стерпит, и нужник. Но если храм, то храм. И если уж храм — то с живыми людьми, а не со священными коровами» — Андрухович.)

Подобно тому как бродячие дьяки соединяли высокую и низовую культуру, так и «бубабисты» активно обращались к арсеналу масскульта. «В народ» их стихи пошли благодаря рок-группам «Плач Єремії» (Неборак) и «Мертвий півень» (Андрухович; рефрен одной из песен — «Сто баксов в месяц, и все тебя трахают» — уже стал пословицей). Так происходит «разгерметизация литературы» (Т. Гундорова).

Надо сказать, что «бубабисты» были не единственным — и даже не первым — литературным объединением, ставившим подобные цели. За год до «Бу-Ба-Бу» возник «ЛУГОСАД» (Иван ЛУчук, Назар ГОнчар, Роман САДловский), через шесть лет — «Новая дегенерация» (Иван Андрусяк, Степан Процюк, Иван Ципердюк), чье название — отсылка к футуристической группе 1920-х годов «Новая генерация». Участники обеих групп известны прежде всего как поэты; эстетическая платформа «ЛУГОСАДа» имела много общего с «бубабизмом» — в том числе глубокий интерес к украинскому барокко («Откуда немое тел барокко?» — спрашивал Лучук в палиндромоне «Епос і нині сопе»). Однако, без сомнений, качественный прорыв совершили именно «бубабисты».

Помимо объединений, в том же направлении своими путями двигались и авторы-одиночки. Наверное, самый яркий из них — Юрий Винничук, чей рассказ «Гы-гы-ы!» (в не вполне адекватном переводе «Хи-хи-и!»), напечатанный в «Новом мире» (2011, № 2), дает далеко не исчерпывающее, но вполне верное представление о манере автора. Винничук — вообще фигура настолько многогранная, что может считаться «сам-себе-литобъединением». Немалый вес имеют не только его авторские тексты, но и антологии — романтической и готической фантастики, литературных сказок, львовских легенд и баек. Под одной обложкой Винничук собирает произведения очень известные и совершенно забытые, наново выстраивая не-магистральные пути, которыми шла украинская литература (украино-, русско- и польскоязычная).

Самый значительный на сегодняшний день текст Винничука — роман «Мальва Ланда» (2003). Это очень причудливое повествование — история странствий бестолкового неудачника со смешной фамилией Бумблякевич по странному миру львовской помойки, которая (типично карнавальный перевертыш!) предстает чудесным микрокосмом, населенным существами удивительными и отвратительными одновременно. Русалки, единорог, милиционер, классик украинской литературы Транквилион Пупс — кого только не встретит Бумблякевич в поисках своей мечты, поэтессы Мальвы. Роман не чужд и политической сатире: та самая помойка оказывается координационным центром революционно-освободительных движений по всему миру, который готовит появление Великой Мировой Помойки. С украинской национальной идеей Винничук обходится не лучше, чем со всеми прочими: ее воплощением становится легендарное Море Борщей. (Заметим в скобках: нечто подобное проделал и Ирванец: его рассказ «Львовские врата» строится вокруг погони за той же «украинской национальной идеей», которую герой получил в мешке и под конец утопил в Днепре.) Вполне карнавален и подчеркнутый эротизм. Набор составляющих, из которых сложена «Мальва Ланда», очень напоминает тексты «бубабистов» — разве что Винничук работает с мифопоэтическими пластами, а не с элементами масскульта. Но интонация и «последействие» у него отчетливо иные: магический реализм латиноамериканского толка с безошибочно узнаваемым украинским наполнением (как если бы Карпентьер или Кортасар родились во Львове). При всей своей странности роман вполне остросюжетный, что также отличает его от, скажем, прозы Андруховича.

Заметьте: все явления, о которых мы говорили, имеют явные для любого читателя местные корни: Ивано-Франковск (Станислав) Андруховича, Ровно Ирванца, Львов Винничука... Так региональное попадает в плавильный котел культуры и становится общенациональным достоянием.

«Мальва Ланда» писалась в девяностые годы, как и романы Андруховича и Ирванца, о которых мы говорили выше. Полуэссеистические «Двенадцать обручей» (2003) первого «бубабиста» и антиутопия «Болезнь Либенкрафта» (2010) второго — тексты совсем иной природы, хотя и узнаваемо авторские. Своего рода итог целой литературной эпохи подвела антология Владимира Даниленко «Чучело», имеющая подзаголовок «Украинская прозаическая сатира, юмор, ирония 80 — 90-х годов двадцатого столетия» (1997). Вошедшие в нее повести и рассказы продемонстрировали едва ли не все пути, которыми странствовали новые «мандрівні дяки». Остро-перченый Винничук; невероятно смешная история украинской литературы, представленная в виде застолья украинских писателей — «Дзеньки-бреньки» Владимира Даниленко; Богдан Жолдак, с его неповторимыми миниатюрами, каждая — крошечная мениппея; легендарный трактат Издрика «Про м...ков» («Проблема истребления м...ков не так уж сложна. Собственно, это эсхатологическая проблема, ведь м...ки — практически все»).

В 2000-е годы украинская литература вела поиски в иных направлениях. Карнавал закончился — и не на Майдане 2004-го, как многим казалось, но много раньше. Уничтожение мнимостей, демонтаж старых канонов и иерархий — все это уже совершилось, и пришла пора переходить к строительству (о чем, кстати, написан роман Лины Костенко, который мы рассматривали в апрельской колонке).

Тем не менее и по сей день именно смеховые тексты новой украинской литературы мощнее всего работают в читательском сознании: все это — лидеры читательских рейтингов (вплоть до скачивания аудиокниг с торрентов). Книги идут вширь, к массовому читателю, — и тексты, и стоящие за ними смыслы. «Новое барокко» растворено в культуре, и присутствие его весьма ощутимо — причем не только «низовой», но и «вершинной» его части, которая активно изучается и издается.

Дионисийское начало присуще каждой культуре, но в сегодняшней украинской оно стало настоящим мейнстримом. Поэзия Шевченко и бурлеск — пожалуй, единственное, что, побывав в высокой культуре, вернулось в массы, стало подлинно народным . Интересно, как «бурлеск-балаган-буффонада» будут работать в реально независимой культуре, занятой не демонтажем, а созиданием. Украина, смеясь, рассталась со своим прошлым. Карнавал успешно защитил культуру от ужаса бездны, и в результате гибель империи не стала неврозом (так на новоорлеанских похоронах веселый джаз и танцы защищают живых от потусторонности).

Две магистральные линии украинской литературы — вечный романтизм в его «химерном» варианте и барочный бурлеск, преображение высокого и низкого — вот уже двести лет идут параллельно и, как подобает параллельным в пространстве неевклидовой геометрии (а пространство культуры всегда неевклидово), время от времени пересекаются (например, в «Мамае» Александра Ильченко). Но, кажется, пришло время для их прочного сплавления, какого не бывало со времен Гоголя; для соединения на новом уровне.

Судя по рукописям, поданным в 2011 году на литературный конкурс «Коронация слова», процесс этот уже начался. Другими словами, должна явиться «Диканька» XXI века, где насмешка и ирония станут лучшей защитой от зла, которое по природе своей ничтожно и глупо. В чем украинцы никогда и не сомневались.

МАРИЯ ГАЛИНА: ФАНТАСТИКА/ФУТУРОЛОГИЯ