Чтение онлайн

There once was a dentist named Stone Who saw all his patients alone. In a fit of depravity He filled the wrong cavity , And my, how his practice has grown!

Сексуальные фантазии вокруг зубоврачебного дела остроумно обыграны в главе 14 «Печерских антиков» Лескова — истории про привлекательный для дам «повертон».

Есть в частушках и образ обобщенного мастерового:

У меня какой залетка — У меня мастеровой. В одну ночку сделал дочку И с кудрявой головой.

[10] О генезисе и интертекстуальных связях этого стихотворения см.: Благой Д. Творческий путь Пушкина, 1826 — 1830 (гл. 2, ч. 6). Цит. по <http://pushkin.niv.ru/pushkin/bio/blagoj/put-pushkina-2-6.htm> .

[11] Отец-скрипач фигурирует и в стихах Бородицкой о детстве, где он ее

Доводит во мраке до школьных ворот И дальше, сутулясь, со скрипкой идет.

Ср. еще:

А дома — ноты стопкою; Девочке в очках и с нотной папкой Матерью говорено и бабкой <…> Девочка в очках, со школьной стрижкой, С погнутым «Сольфеджио» под мышкой ,

В раннем детстве слова отбили меня у нот <…> Потом слова отбивали меня у мужей: одного взяли штурмом, другого измором.

[12] Ср. авторское разъяснение (в электронном письме ко мне от 18.03.13). «У меня родители — музыканты: папа был замечательный скрипач, мама — пианистка, преподаватель. Так что детство с музыкой прочно связано, хотя я ей сопротивлялась отчаянно. Сестра младшая тоже музыкант <…> а я вот ускользнула в „музыку иную”».

Скрипичный ключ — нотный знак, с которым имеют дело не только скрипачи, но и пианисты, и вообще все музыканты.

[13] Ср.: ... что никто не умрет весь в другом стихотворении Бородицкой.

[14] Ср.: Но сейчас идет другая драма, И нельзя мне труппу подвести в другом стихотворении (см. ниже, раздел 6).

[15] При первой публикации — в составе подборки «Три ключа» («Новый мир», 1998, № 1) — VI строфа была опущена по просьбе редактора отдела поэзии Олега Чухонцева, которому «послышался в ней какой-то излишний запал, потенциально обидный для ёстарых и усталых”» (электронное письмо Бородицкой от 18.03.13). Полный текст — в кн.: Бородицкая Марина. «Оказывается, можно!» М., «Время», 2005, стр. 56.

[16] Фрейд З. Мотив выбора ларца. — В кн.: «Классический психоанализ и художественная литература», СПб., «Питер», 2002, стр. 35 — 46.

[17] В основном из книги «Оказывается, можно!» и публикаций, размещенных в «Журнальном зале»: < http://magazines.russ.ru/authors/b/boroditskaya/ >.

Странники войны. Воспоминания детей писателей. 1941 — 1944. Автор-составитель Наталья Громова. М., «Астрель», 2012, 446 стр.

Нельзя уйти в отпуск от своего времени!

Макс Фриш «Листки из вещевого мешка»

Наталья Громова — землепроходец-первооткрыватель, в девяностые годы ей удалось разведать на литературной карте нашей страны целый материк, совершенно неведомые, нехоженые края. С той поры освоение новых культурных территорий идет последовательно и методично. Книга «Странники войны» продолжает серию издательских проектов Громовой о судьбах отечественных литераторов первой половины ХХ века («Распад», 2000; «Дальний Чистополь на Каме», 2005; «Все в чужое глядят окно», 2005; «Узел», 2006; «Эвакуация идет», 2008).

Отдельные главы нового сборника (о Георгии Эфроне и Всеволоде Багрицком) уже знакомы читателю по книге «Эвакуация идет» и журнальным публикациям, однако вся вторая часть, состоящая из воспоминаний писательских детей, во время войны вывезенных в чистопольский интернат Литфонда, представляет собой новый, абсолютно уникальный материал. В книгах Громовой выстаиваются в один ряд и занимают равные позиции абсолютно разные явления: книги, города, люди, отдельные события. Все подвергается оценке и анализу, преображается в яркие образы прошлого: «Возраст катится к восьмидесяти, и, оглядываясь на прожитые годы, в минуты, когда от нынешнего безобразия подкатывает к горлу комок тошноты, вспоминаю, как много успело случиться в этой жизни хорошего: мне подарили собаку, кончилась война, подох Сталин, вернулись из лагерей друзья и их родители » (из воспоминаний Елены Закс).

 Сама Наталья Громова неоднократно отмечала, что ее работы служат своеобразным продолжением «Чистопольских страниц» (1987). Однако если знаменитый альманах представляет собой антологию поэзии, прозы, воспоминаний и писем писателей, находившихся в эвакуации, то Громова работает в несколько ином, удивительно точно найденном жанре. Ее книги — не сухие и строго фактологические научные исследования, ориентированные на узкий круг специалистов, но в то же время и не биографические романы, в которых сложно отделить правду от вымысла и домысла. Громовой удается сочетать почти несовместимое: скепсис дотошного архивного разыскателя, летописца и пафос жизнеописателя, прикипевшего сердцем к своим героям. Вот и получается, что строго документированные сухие факты у Натальи Громовой изложены увлекательней иного романа.

Название «Странники войны» отсылает читателя к сгинувшему в архивах спецслужб (за исключением нескольких восстановленных по памяти фрагментов) роману Даниила Андреева «Странники ночи». Речь в романе шла о тридцатых годах, когда любые «духовные искания» были не в чести. По мысли писателя, все эпохи делятся на красные и синие. Первые несут в себе преобладание материальных ценностей, вторые — предполагают расцвет ценностей духовных. Задача «странников ночи» предельно ясна и важна: переломить время к синему цвету. Громова описывает те же годы, что и Андреев, и то же (и следующее непосредственно за ним) поколение. Эмоциональная доминанта «красной» эпохи — страх, вызванный полным непониманием происходящего, невозможностью обнаружить в событиях какую бы то ни было осмысленность и логику. Каждый из героев книги Натальи Громовой понимает, что за ним или его родными могут прийти в любой момент, поскольку «правильной» модели поведения не существует в принципе. Предвоенные газеты трубят о победоносном шествии пятилеток, но многие мыслящие современники тридцатых годов вопреки казенному оптимизму все больше ощущают, что государство диктатуры пролетариата погружается в духовную смуту и хаос. Поэтому начавшаяся война могла быть воспринята как необходимая очистительная жертва. Только ценой бед и лишений можно искупить каждодневные падения плоти и духа, в смертельной опасности — обрести точку опоры и шанс на спасение. Чем отсиживаться в тылу, лучше любыми путями попасть в действующую армию, туда, где совершается история, — так поступают Георгий Эфрон и Всеволод Багрицкий, Никита Шкловский и Юник Кушнирович.