Чтение онлайн

Однако не все оказалось так просто, и Белинский, сам видевший Кавказ не далее курортного Пятигорска, радовался рано. Рисуя фантастические картины Кавказа, где «бездны пламень извергают» и «в воздухе пары сгорают» (то есть воспламеняются нефтяные и газовые выбросы), и выстраивая калейдоскопический ряд других ужасных и непредставимых для русского читателя образов, Державин ничего не выдумывал, а передавал реальные впечатления участников похода и, вероятнее всего, самого Зубова. Что касается так зацепившей Белинского строки «Огромных змей стога кишат», то сам Державин объясняет ее следующим образом: «Недоходя до Испагана от Каспийского моря находится степь, на которой в летние месяцы такое великое число собирается больших змей, что никоим образом пройти невозможно, и для того путешественники проезжают только сие место осенью и зимой, когда змеи скрываются» [22] .

Приведем и выдержку из статьи известного советского литературоведа Б. С. Виноградова, детально рассмотревшего вопрос о том, что же преобладает в державинской оде — поэтический вымысел или историческая действительность: «Встреча со скопищем змей тоже не фантазия. Еще Плутарх сообщал, что после сражения на левом берегу Алазани Помпей двинулся к Каспийскому морю, но вследствие множества ядовитых пресмыкающихся отказался от этого намерения. Советский историк К. В. Тревер, комментируя Плутарха, разъясняет, что большое количество змей имеется и в настоящее время в Мильской и Муганской степях. Белинского более всего удивила такая строка оды: „И льют, шипя друг в друга яд”. Великий критик иронически заметил: „Змеи никогда не забавляются переливанием друг в друга яда”. А Державин описал драку змей, побоище пресмыкающихся, наблюдающееся и в наше время» [23] .

Более того, ученому удалось разыскать сведения о современном состоянии этого природного серпентария. Заметка об этом была помещена в газете «Молодежь Азербайджана» 14 июля 1967 года: «Интересное сообщение поступило из Евлаха. Неподалеку от шоссейной дороги Евлах — Халдан, в нескольких сотнях метров от Куры, произошла настоящая битва между змеями. По рассказам очевидцев, на поле боя было свыше трехсот змей. В смертной злобе с шипением змеи бросались друг на друга. До темна длилось это побоище, а на следующее утро на месте битвы были обнаружены десятки погибших змей. Тут возможна встреча двух пресмыкающихся групп. Не исключено, что это была случка змей» [24] .

«А то, что у Державина огромные змеи, — заключает Виноградов, — видимо, на совести изумленных очевидцев, передававших свои впечатления поэту». Впрочем, даже не изумление очевидцев тому виной, а, скорее всего, действительные размеры и обилие в Муганской степи столь ужасных пресмыкающихся. У нас есть возможность не реконструировать ту давнюю ситуацию по современным данным, а просто оценить ее на момент происходивших событий. Вот свидетельство участника зубовского похода, оставившего в своих записках довольно подробную заметку на этот счет: «Муганская степь есть единственная и обширнейшая из всех степей Персии, но могла быть полезна для армии только в то время, в которое на нее пришли: она по всему ее пространству, как и лагерное место, покрыта лучшею и полезною травою потому, что селитряное свойство земляной подошвы сообщает ей некоторую соленость, которая для скота полезна и выпадающий снег тотчас растворяла; но с весны до наступления осеннего времени пространство степи сей есть жилище, или, так сказать, царство бесчисленного множества змей и других многоразличных вредных и ядовитых пресмыкающихся гадов. Воздух делается тогда тяжелый, горький и совсем неудобный к дыханию, так что и в некотором от нее расстоянии нельзя сносить оного; шум же и свист шипящих змей бывает слышим проезжающими издалека; словом, что в продолжение весны и лета ни человек, ни же какой-либо скот или зверь к сему месту приблизиться не может. Войско для зимованья построило землянки. При сем случае и здесь выкапывали множество змей…» [25]

И наконец, еще один автор — на этот раз сам Валериан Зубов. Он блеснул пером в 1801 году, составив «Общее обозрение торговли с Азиею» [26] . Это краткие заметки о наших торговых делах на Каспии с древних времен до Петра и Екатерины. Что касается персидского похода, то его целью, как пишет Зубов, было не только наказание «хищника Аги-Мегмед-хана» и защита Грузии, но и «главнейше основать твердым образом с Персиею нашу торговлю».

Для военного обеспечения торговых интересов России предполагалось «ниже впадения реки Аракса построить крепость» и основать город под названием Екатериносерд, который «был бы в совершенной возможности ограждать Персидскую нашу торговлю от буйных и хищных горских народов…»

«Сколь ни велик и ни обширен план сей, — замечает Зубов, — Великая Екатерина предполагала исполнить его мимоходом; и я, напоенный духом ея, считал сие тем более удобовозможным, что был уже близок к совершению оного…»

Можно понять его огорченность, но все же, уйдя в своем стремлении на Юг в небывалую прежде даль, Зубов оказался не столь дальновиден в своих политических оценках. Проблема рубежей империи в Закавказье решалась отнюдь не «мимоходом», и здесь еще не раз сталкивались под орудийный гром интересы России и ее беспокойных южных соседей.

«Ты зрел, как Терек в быстром беге меж виноградников шумел…»

История стихотворного послания В. А. Жуковского «К Воейкову», отрывок из которого Пушкин поместил в примечаниях к своему «Пленнику», не столь велика и занимательна, как зубовский цикл Державина, но некоторое внимание ей также необходимо уделить. Прежде всего, несколько слов об адресате. Александр Федорович Воейков — русский поэт, переводчик, критик, журналист, издатель и едва ли не одна из самых карикатурных фигур во всей нашей литературе. По личным свойствам это был совершенно отвратительный и циничный субъект, втершийся в доверие к своему однокашнику Жуковскому и обманом женившийся на его племяннице Александре.

Получив начальное образование в Московском университетском пансионе, Воейков служил в кавалерии, вышел в отставку в скромном чине и на военную службу, то есть в ряды ополчения, вернулся в 1812 году. После изгнания французов путешествовал по южным областям России, побывав, в том числе, на Тереке и Дону. Промотав состояние, обратился за помощью к Жуковскому, и тот выхлопотал ему кафедру русской словесности в Дерптском университете. Профессор из него получился неважный: «совершенный невежда», как писал о нем Н. И. Греч, Воейков пьянствовал со студентами и распутничал, а на коллег строчил мерзкие доносы, нисколько не стесняя своей буйной фантазии. Изгнанный за это из Дерпта, вновь воспользовался покровительством Жуковского и получил место инспектора классов артиллерийского училища в Петербурге. В столице он занялся журналистикой, погрязнув в литературных склоках и мелких махинациях. Даже кроткого Жуковского Воейков гнусными выходками умудрялся довести до белого каления, и тот лупил своего «приятеля» палкой по плечам. В ответ Воейков скандализировал домашних, обещая убить Жуковского, а потом зарезать и себя.

Как поэт Воейков прославился большой сатирой «Дом сумасшедших», куда поместил почти всех известных русских литераторов, в том числе и себя самого. Сатира, или, как писали о ней, «образец литературной брани», долгое время ходила в списках, так как пребывала под цензурным запретом, и вышла в свет только через 20 лет после смерти автора. В 1816 году Воейков был принят в литературное общество «Арзамас», где носил имена «Дымная печурка» и «Две огромные руки».

Пушкин знал Воейкова лично, был знаком с его женой и детьми и прекрасно понимал ему настоящую цену, а потому и относился к нему по преимуществу иронически. Упоминания имени Воейкова, почти всегда полные сарказма, довольно часто встречаются в письмах и заметках поэта. Так, в письме к брату Льву в 1824 году из Одессы он назвал Воейкова своим «высоким покровителем и знаменитым другом». Передают, впрочем, что Пушкин восхищался его стихами из «Дома сумасшедших», направленными против Булгарина и Греча.

«Послание к Воейкову» написано и опубликовано Жуковским в 1814 году, в ответ на «Послание к Жуковскому из Сарепты 1813 г.» самого Воейкова. Впоследствии, сожалея уже о выражении в этом стихотворении дружеских чувств к адресату, Жуковский в некоторые строки внес изменения. Публика встретила эти стихи с полным восторгом. Пушкин выписал из послания пространный отрывок в 53 строки, предварив его особой заметкой: «Жуковский, в своем послании к г-ну Воейкову, также посвящает несколько прелестных стихов описанию Кавказа». Вот некоторые строки оттуда: