Чтение онлайн

— Я подумаю, — после раздумья кивнул я.

— Это единственное правильное решение, — обернувшись, решительно отчеканила Джен.

В этот момент я понял, что она, похоже, действительно стала хорошим врачом.

— Спасибо, Джен.

— Жду тебя с результатами МРТ ровно через неделю.

— Правда спасибо, — проникновенно повторил я.

Джен завершила делать какие-то свои записи. По ее лицу, ставшему на время речи об имплантате серьезным и сосредоточенным, промелькнула улыбка. И я вдруг подумал, что за десять лет нашего с ней знакомства я так и не сумел по достоинству оценить эту женщину, которую судьба подарила мне, не иначе как авансом, в самом начале моей сознательной жизни.

— Береги себя, Димитрис, — произнесла она на прощание.

§ 76

Волнующая встреча с Джен оставила на душе приятный осадок, но в то же время поселила в душе ностальгию. Пока я ехал в метро, то не переставал думать, как могла бы обернуться моя жизнь, если бы двенадцать лет назад мы с Джен поговорили по душам. Если бы я не напился и не изменил ей. Если бы захотел и смог удержать ее возле себя.

Я признался себе, что пока был в кабинете, присутствие Джен волновало меня. Нет, не в смысле полового влечения — в этом вопросе, к сожалению, я был сродни семидесятилетнему старику, в котором лишь изредка бродят отголоски былых желаний. Смысл этих чувств был более глубок. Белоснежный халат, ухоженная кожа, аккуратный пробор волос, легкий румянец на щеках, серьезный профессиональный тон с идеально поставленным произношением — все эти атрибуты красивой, образованной, состоявшейся женщины остро напомнили мне о той жизни, которая, как я когда-то думал, была намечена для нас с ней в будущем. Глядя на нее, я представил себя таким, каким мог бы быть сейчас, сложись все иначе — подтянутым здоровым, уверенным в себе мужчиной, профессионалом, достигшим уже немалых карьерных успехов, но стремящимся к еще большим вершинам, полным жизни и энтузиазма, привлекательным для окружающих.

— Забудь, — велел я себе шепотом, и поймал чей-то настороженный взгляд в метро.

Ностальгия и самоедство — бессмысленные чувства. Для каждого решения, каждого выбора есть свой момент. Сделав его, ты перешагиваешь к следующему. От него — к следующему. И этот путь уводит тебя все дальше и дальше от первоначальной точки. Принятые решения определяют сценарий развития сюжета. И крайне редко ты можешь перескочить с одной сюжетной линии на другую. Я все еще верю в то, что человек — сам кузнец своей судьбы. Но теперь я понимаю, что даже лучший кузнец не способен выковать меч из воздуха. Есть вещи, которые уже не изменить. И наши с Джен отношения были одной из таких вещей. Не потому, что кто-то из нас так уж плох. Может быть, даже не потому, что мы не подходим друг другу по определению. Просто так сложились обстоятельства. И такой мы сделали выбор в тот самый, решающий момент.

«Надеюсь, у тебя все будет хорошо, Дженни», — подумал я, усилием воли закрывая для себя эту тему.

Странный то был день. Уже дважды за несколько часов я говорил с женщинами, с которыми когда-то был по-своему близок. И каждый раз понимал, что моё с ними время ушло. Ещё несколько часов назад я был сосредоточён на рутине — работе, бытовухе, проблемах с финансами, неутомимой борьбой со своими болячками и зависимостями. А тут вдруг взглянул на свою жизнь в более широкой перспективе — и увидел, как она утекает, словно песок сквозь пальцы.

Всю жизнь я полагал, что лучшее мое время впереди. С момента, когда пятнадцатилетнего меня запроторили в интернат в 2076-ом, я с нетерпением ждал далекого дня, когда стану наконец свободным от обязательств перед этим проклятым государством. Вскоре эта дата стала точно известной — 1-ое августа 2089-го, когда оканчивался мой контракт с полицией Сиднея. Я искренне полагал, что настоящей жизни еще только предстояло начаться. И вот теперь я понимал, что мои лучшие времена, по-видимому, позади. А я их и не заметил, этих «лучших времен»!

Об интернате я вообще предпочитаю не вспоминать, наотрез не соглашаясь с тем, что мои тогдашние юность и здоровье способны были перевесить тяготы рабства и унижений. Следующие десять лет я прилежно учился и затем добросовестно пахал, когда не на работе, то на тренировках, к которым всегда относился с маниакальной серьезностью, смысл которой сейчас начал от меня ускользать. Выделял немного времени на то, чтобы незатейливо оттянуться. Вот, пожалуй, и все. Я искренне полагал, что в будущем еще смогу самореализоваться, найду и выполню свое предназначение в этой жизни.

Но оказалось, что кое у кого есть свои взгляды на мое предназначение. Двенадцать лет своей жизни я отдал им добровольно. Еще пять они забрали, не оставив выбора. Бросили меня в пекло войны, которая переварила меня, не поперхнувшись. Искалечили мои тело и душу до такой степени, что мне осталось лишь доживать. И выбросили затем на помойку, презрительно запустив в рожу пригоршню монет и страховой полис. Еще и обставили все так, что я не только боюсь раскрыть рот, но и испытываю облегчение от того, что мне вообще позволили уйти живым. Двадцать лет назад я искренне мечтал о полетах в космос. А теперь радовался дню, когда не приходилось скрежетать зубами от боли.

— Так-с. А ну отставить уныние, — пробубнил я себе под нос, силой воли прервав эти деструктивные мысли.

К счастью, у меня была пара рецептов того, как отогнать от себя депрессию и злость.

§ 77

Никогда бы не подумал в молодости, что буду иметь что-либо общее с йогой. Будучи сторонником активных видов спорта, которые занимали у меня едва ли не четверть времени бодрствования каждый день, я от души считал выкручивание ног и уж тем более разговоры о каком-то там духовном равновесии скучной старперской темой. Помню, когда-то я так и брякнул сержанту-детективу Филипсу. Сержант в ответ только усмехнулся. Он не был обидчив, особенно в отношении юнцов, которые искренне считают себя самыми умными. Пожалуй, это был одним из атрибутов мудрости.

Оказавшись в роли инвалида со множеством кое-как сросшихся переломов и парой имплантатов в теле, которому марафоны, регби и бокс больше не светят, да и простые пешие прогулки поначалу давались с большим трудом, я волей-неволей пересмотрел свои взгляды на физкультуру.

Первое время недостижимость прежней физической формы, или хотя бы близкой к ней, вызывала во мне глубокую депрессию и апатию — наверное, гораздо в больше степени, чем могло бы быть у человека, который никогда не уделял особого внимания своей форме. В спорте я не привык довольствоваться малым. Так что осознание того, что полное восстановление невозможно, и что я обречен остаться калекой и слабаком, не способным постоять за себя, отбивало всяческую охоту начинать хоть что-нибудь. Но я быстро осознал, что такая логика действует на меня разрушительно. И тогда я дал себе зарок провести под своей жизнью до травмы жирную черту.

Надо было начинать все с нуля. Сравнивать себя не с тем, каким я был десять лет назад, а с тем, каким я был неделю или месяц назад. Радоваться даже крохотному успеху, вроде того, чтобы научиться подтираться без посторонней помощи, так же, как я прежде радовался победе на Олимпиаде. Работать над собой упорно и неутомимо, всё время стремясь стать ещё хоть чуточку здоровее и крепче, — ровно настолько, насколько смогу, хотя бы на десятые доли процента. И с такой логикой я начал двигаться вперед.

Моим первым учителем на этом пути стал Джо Слэш — человек, которого я считаю в значительной степени ответственным за то, что я вообще могу ходить. Он научил меня сотне упражнений и хитростей, о которых я даже не думал, будучи на пике силы и здоровья. Научил заниматься осторожно, но упорно, чтобы не повредить свое теперь уже не столь прочное тело, но и не лениться и не жалеть себя больше, чем требуется. Следующим этапом моего просветления стали субботние занятия в «Тихих соснах», главным образом йога, к которой я пристрастился настолько, что очень скоро стал практиковать некоторые асаны самостоятельно. И, наконец, путем проб и ошибок, порой довольно болезненных, я сумел выработать тот формат физической культуры, который был для моего подорванного травмами организма в самый раз.