Чтение онлайн

— Значит, ты до сих пор не избавился в зависимости?

— Не знаю, можно ли избавиться от нее полностью. Иногда организм просит о ней. Даже сейчас. Но я не поддаюсь. И никогда не поддамся. Лучше уж смерть. Но я больше никогда не стану рабом. Я знаю, что ты можешь не верить мне. Бояться меня. И правильно, наверное. Но знай, что я никогда не сделаю этого. И никогда, ни за что не причиню тебе вред!

Говоря это, я продолжал глядеть в потолок, сурово сжимал зубы и чувствовал, как кровь стучит в венах, а в мышцах скапливается напряжение. И тут я вдруг ощутил, как женская рука нежно гладит меня по голове и щеке. Это касание было до того приятным, что я прикрыл глаза, и ощутил, как напряжение, словно по волшебству, начинает покидать тело.

— Я знаю, что ты никогда не причинишь мне вред, Димитрис. Ты самый добрый, чуткий и нежный мужчина из тех, кого я встречала. И это заметил бы каждый, кто не побоялся бы заглянуть хотя бы чуточку глубже поверхности.

— Люди обычно таким не заморачиваются, когда видят рожу, похожую на протектор от шины, — промурлыкал я, нежась от ощущения ее прохладной руки, которая гладит мою голову и щеку.

Лаура тихо усмехнулась, продолжая меня гладить.

— Ты похож на матерого дворового кота, такого сурового на вид, всего в шрамах и царапинах. А все, чего он на самом деле хочет — чтобы какая-то маленькая девочка взяла его на руки и гладила, как котенка.

— Так и есть. Только никому про это не рассказывай, — признался я.

— Не буду. Просто знай, что с этого момента тебя есть, кому гладить и обнимать, котяра. А если тебе приснится кошмар, то рядом будет та, кому ты сможешь о нем рассказать.

— Ты и представить себе не можешь, как для меня это важно, Лаура.

Некоторое время мы лежали в приятной и спокойной тишине. Было самое подходящее время, чтобы наконец заснуть. Но наше мерное дыхание так и не замедлялось.

— Можно задать вопрос? — спросила Лаура много времени спустя.

— Конечно.

— Когда у нас это было, ты… совсем ничего не чувствовал?

Я вздохнул.

— Чувствовал больше, чем могу тебе описать. Эта проблема, она… чисто механическая.

— У вас это совсем не выходит? В смысле — всегда?

— У всех по-разному. У некоторых — вообще никак. У некоторых — временами. У меня, сказать тебе честно, не было в этом плане практики с тех пор, как я вышел из комы. Да и на войне было не до этого. Так что насчет себя мне судить сложно.

Я, конечно, помнил случай в Европе, в 90-ом, но решил, что не стану говорить о нем.

— Ты говоришь правду? — удивилась она. — У тебя не было женщин так давно?

— Мы же договорились не обманывать друг друга, помнишь?

Она удивленно покачала головой.

— А ты что же, думала, что такой персонаж, как я, пользуется большой популярностью? — усмехнулся я.

— Ты плохо знаешь женщин, если думаешь, что их больше всего притягивает в мужчинах смазливая внешность, или деньги, — покачала она головой.

— Вряд ли все женщины с тобой бы согласились.

— Не знаю. Не представляю себе, как кто-то может не чувствовать в тебе то, что чувствую я: силу, внешнюю и внутреннюю, доброту, надежность. Когда смотришь на тебя, видишь в твоих глазах такое выражение… ну, как сейчас… то чувствуешь себя действительно как за каменной стеной. Веришь, что ты всегда защитишь, даже если тебе придется отдать свою жизнь; но ты никогда не обидишь, не обманешь, не предашь.

— Ты плохо знаешь меня, Лаура, — покачал головой я, помрачнев. — Я делал в своей жизни ужасные вещи. Просто кошмарные. Вряд ли ты могла бы говорить о «доброте», и вообще о чем-то хорошем, если бы представляла себе, что я натворил.

— Ты делал это не по своему желанию. И я вижу, как сильно ты об этом сожалеешь.

— Сожаления не оправдывают убийц и не воскрешают их жертв.

Лаура улыбнулась, снова погладила меня по голове и покачала головой.

— Ты не убедишь меня в том, что ты — плохой человек, Димитрис. Как бы ни старался.

Я и сам не заметил, как провалился в сон. И сам не заметил, как долго я проспал — ведь мне не приснилось ни одного кошмара. Когда я наконец проснулся, то в квартиру больше не проникал свет из окон, и из этого можно было судить, что на Сент-Этьен уже опустилась ночь. Я лежал на боку, и проснулся от ощущения теплого, нежного касания губ к моему уху, и звуков возбужденного дыхания. Ощутил, как к моей спине и ягодицам прижимается горячее, полностью обнаженное женское тело, а на моей ноге лежит, поглаживая ее, стройная женская ножка. Ощутил касание возбужденных сосков к спине, хранящей память о рассекших ею ударах кнута. Почувствовал, как меня обнимает миниатюрная ручка, и женские пальчики мягко касаются меня между ног.

Она ничего не говорила, и я тоже ничего не сказал. В этой жаркой темноте не было места для языка слов — лишь для языка прикосновений и дыхания. В этот момент я не помнил о том, как я выгляжу, не придавал этому значения. Я повернулся к ней, нашел своими губами ее жаркие губы. Мы слились в жарких и страстных объятиях, прикасаясь друг к другу всем телом, млея от ощущения тепла, от запаха и вкуса друг друга. Её рука всё ещё была на мне, она становилась всё настойчивей, всё быстрее. И я вдруг ощутил, как какой-то переключатель вдруг сдвигается в мозгу, высвобождая древние инстинкты, и волшебное ощущение, будто впервые, растекается по телу, приводя в чувство шестеренки, о существовании которых я уже успел забыть.

Внезапно нахлынувшее чувство поглотило меня с головой, ошарашило, словно подростка, который ощутил такое впервые. Я не сдержал стона, полного волнения, когда ощутил свое мужское достоинство напряженным до предела. Ощутил себя в древней, как сам мир, роли самца, полного сил, захлебывающегося от переизбытка тестостерона, едва сдерживающего звериный рык.

Сам не успел заметить, как я решительно подмял девушку под себя, возвысившись над ней всей шириной своих плеч. Она не сопротивлялась мне, а лишь млела, как жертва, пойманная охотником, и желавшая быть пойманной. Быстро и возбужденно дышала, влажная и податливая, желая лишь одного — принять меня в себе, ощущать себя покорной самкой. И я готов был дать ей это, готов был вставить и долбить, как отбойный молоток, жестко, как она любит, если судить по ее видео с Грантом, забываясь в неистовстве.

Перед моими глазами вдруг проплыл кошмар, который мне уже приходилось видеть: лицо Лауры подо мной; страх в её глазах, когда она видит на моём лице безумие; моя ладонь, крепко зажимающая ей горло; рука, которая тянется к костылю, а может быть, к трости, лежащей у кровати, с тем, чтобы сделать то, для чего я, номер триста двадцать четыре, предназначен. Призрак этого кошмара предстал передо мной так неожиданно и явственно, что я обомлел — и вдруг ощутил, как зародившаяся было в глубинах подсознания агрессия исчезает, дыхание становится ровнее и тише.

Возбуждение не схлынуло, но вдруг приобрело совершенно новый оттенок. Я вдруг осознал себя: как человека, не как зверя. Осознал, что не хочу быть охотником, настигшим беспомощную жертву, не хочу забываться в животной страсти. Ведь есть нечто несравнимо более редкое, несоизмеримо более сложное и ценное — уникальная близость двух человеческих личностей, желающих слиться воедино не только физически, но и духовно, понять друг друга, раствориться друг в друге — так, как это могут сделать лишь существа, наделенные разумом и чувствами, выходящими за грани чистых инстинктов. Я осознал, что никогда не обижу ее, не сделаю больно или страшно, не заставлю чувствовать себя беспомощной жертвой — даже если она и нашла бы в этом какое-то болезненное удовольствие, корни которого уходят в ее первобытные инстинкты.