Чтение онлайн

— Ну конечно, стоило это предвидеть. В мире никогда не было недостатка в романтиках, мечтателях и авантюристах.

— Да, ты права. Но заявки подавали не только подростки, которые считали, что это было бы крутое приключение. Среди тех, кто хотел участвовать в экспедиции, были действующие астронавты, ученые с мировым именем — в общем, взрослые, вполне разумные и состоявшиеся люди. Они хотели прикоснуться к великому. Стать кем-то большим, чем просто одними из миллиардов людей, которые проживут обычные жизни и оставят по себе потомков, которые, скорее всего, тоже проживут обычные жизни.

— Ты тоже этого хотел? Войти в историю?

— Нет, меня не это манило. Важно ли, что о тебе напишут в учебниках, которые ты никогда не прочтешь? — пожал плечами я, и попытался объяснить: — Но я хотел увидеть это. Хотел увидеть бескрайний космос, такой далекий, куда ни один человек до меня никогда не попадал. Хотел увидеть новую землю. Совершенно новый мир. Быть может, его и нет. Но если есть шанс, что он существует, я хотел быть первым, кто его увидит. Ступить на девственную землю, куда не ступала нога разумного существа… а может быть, и ступала. Увидеть картины, ощутить запахи и вкусы, почувствовать кожей касание к чему-то совершенно новому, чего никто из людей не может даже представить. Есть ли там животные, растения? Океаны, горы, леса? Как выглядит тамошнее небо, солнце, звезды? Когда я думал об этом, то я понимал, что это — что-то невообразимое, совершенно несоизмеримое со всем, что я смог бы сделать здесь, на Земле. И это нужно не только мне. Это нужно всем. Всему человечеству. Ведь все мы, как ни крути — родились узниками. Мы обречены задыхаться на загаженной, практически уничтоженной нашими предками планете. Яростно грызться друг с другом за ресурсы, которых все время не хватает, карабкаться к свету по головам себе подобных. Наблюдать круг за кругом новые витки спирали истории, похожие друг на друга, состоящие из насилия, борьбы, войн, революций, которым нет конца, которые ни к чему не ведут. Но что, если из этого опостылевшего, порочного круга можно вырваться? А может быть, можно стать тем, кто разорвет его? Обратит наконец внимание человечества вовне, в бескрайний космос, среди которого мы — лишь песчинка? Может быть это наконец объединит нас?

Лаура задумчиво кивала головой, а затем улыбнулась и сказала:

— Вот видишь. А говоришь, что ты — не глубокий человек.

Я махнул рукой, немного устыдившись излишнего энтузиазма при рассуждениях на эту тему, который я даже сейчас, в свои 34, не смог сдержать. И добавил, постаравшись состроить голос матерого циника:

— Это были лишь наивные мечты.

— «Мечты» — это не ругательство, — не поддержала меня Лаура. — С них начинались все великие свершения. Если хочешь знать моё мнение, то человек без мечты способен намного на меньшее, чем тот, у кого она есть. Так что, если у тебя есть мечта — береги ее. И, между прочим, я слышала, что этот проект «Одиссей», кажется, начали реанимировать.

— Да. Удивительно, но тем самым вечером в «Доброй Надежде», Тим Бартон, мой приятель, рассказал, что Хариш Сурадж возродил проект. На том самом космодроме в Алжире, который в Темные времена был заброшен и разграблен, уже начаты подготовительные работы.

— Так может быть, это перст судьбы? Или как там говорят в таких случаях?

— Ну, для меня это в любом случае в прошлом. В таком возрасте и в таком состоянии здоровья, как моё, уже не берут в школу астронавтов.

— Ты не кажешься человеком, который пасует перед препятствиями.

— Дело здесь не в силе воли и не в упрямстве. После комы и сорока перенесенных операций кое-кто из врачей считал, что я проведу остаток жизни овощем, а уж ходить точно не смогу. Но я стал на ноги за пару месяцев. Так что упорства мне не занимать. Но в эту экспедицию, если она все-таки состоится, должны войти лишь лучшие из лучших. Ответственность слишком велика, чтобы позволять какому-то инвалиду, пытающемуся доказать что-то себе и окружающим, ставить под угрозу жизни других и судьбу всей миссии. Нет, Лори, это невозможно. Тим предложил мне устроиться туда каким-нибудь подметалой, чтобы быть хоть как-то причастным к великому. Но, мне кажется, надругаться над мечтой — это еще хуже, чем просто оставить ее в покое.

— Что ж, можешь обижаться и называть меня эгоисткой, но я рада, что ты никуда не летишь.

Лаура, отхлебнув кофе, призадумалась немного, и заговорила о себе:

— А я, пока не избрала себе стезю юриста, пробовала себя в самых разных творческих ремеслах. Писала стихи (глупые, правда, хоть мне тогда так и не казалось). Рисовала акварелью, маслом. Занималась лепкой. А как очутилась в Палермо, в 82-ом, мне тогда было 16, меня вдруг очаровали танцы. Я никогда раньше ими не увлекалась. Танцы ассоциировались у меня либо с конвульсиями объевшихся экстэзи торчков, наводнивших танцпол в «Гэлэкси» или «Оазисе», куда меня пару раз проводили старшие подруги, либо с тошнотворным бальным официозом, которому обучали в «Мисс Марпл», «школе для маленьких леди», куда меня определила маман. И я, как мне казалось, твердо определилось, что моей ноги на танцполе больше не будет. Но однажды я случайно увидела, как проходит урок танцев во внутреннем дворике Академии искусств в Палермо. И простояла минут пятнадцать, открыв рот от изумления, не в состоянии оторвать глаз от движений преподавательницы. Ее звали Хелена Блашкович. И я никогда в жизни не видела настолько пластичных и грациозных людей. Она словно жила в танце. Будто ничего не весила и все время находилась в невесомости. В этом было столько бурлящей жизни, столько страсти, столько неизведанной энергии — это просто невозможно передать. Я буквально влюбилась в нее с первого взгляда. Уже через два дня пришла к ней на занятие. И посещала их все то время, пока училось в Палермо. Танго, сальса, ча-ча-ча, даже капоэйра — с ней все это давалось естественно и легко. Во время танцев возникало ощущение свободы, полета. Очень многие вещи в Палермо я ненавидела — от того и сбежала оттуда в конце концов. Но за этим я всегда буду скучать.

Как и всегда при упоминании прошлого Лауры, о котором я прежде читал в Интернете, ко мне в голову невольно начали вползать мелкие грязненькие фактики, которыми была полна желта пресса. Либо мне показалось, либо я приметил, как при упоминании своей учительницы танцев в голосе Лауры промелькнуло особенное восхищение и обожание, какое редко можно встретить по отношению к наставнику или учителю (хотя у девушек, быть может, все иначе). И я решил, что после всего, что между нами было, уже могу задать ей прямой вопрос.

— Когда ты говоришь, что «влюбилась в неё», ты имеешь в виду — в прямом смысле?

Лаура чуть смутилась. Но ответила прямо:

— Наверное, в какой-то степени — да. Если бы ты видел Хелену в танце, ты бы и сам влюбился в неё. К ней влекло всех, независимо от возраста и пола. Я, м-м-м, кажется, не спрашивала у тебя, как ты относишься к тому, что девушка может испытывать чувства к другой девушке. Я знаю, что это не совсем обычно, и что некоторые люди не приемлют такое…

— Я отношусь к этому нормально, — заверил я. — Меня лично мужчины не привлекают, но я никогда не имел ничего против ЛГБТ. Просто задумываюсь о том, что могла найти ценительница женственной красоты в таком брутальном мужике, как я.

— Красота бывает очень разной. Я выросла в обществе со свободными нравами. Так что никогда не боялась чувств и желаний, которые зарождались у меня в сознании, не глушила их в себе силой, а рассматривала ближе, тестировала. Старалась понять, настоящие ли они, или я повелась на веяние моды или попала под чье-то влияние. Этот поиск занял какое-то время. Через такое прошли очень многие. Среди моих одноклассников и друзей детства есть много тех, рядом с которыми я вообще чуть ли не монашка. Но им повезло — никто из них не провёл всю жизнь под прицелом камер папарацци, их личная жизнь никого не интересовала.

— Лори, меня не беспокоит, что ты испытывала что-то к своей подруге, или к учительнице танцев, — прямо сказал я. — У каждого из нас есть свое прошлое. Я тоже далеко не ангел. Может быть, по мне сейчас сложно сказать, но до того, как попасть в Легион, я никогда не отказывал себе в сексе. Я нравился девушкам, которых тянуло к классической маскулинности — качок, боксер, коп. Не считал, сколько партнерш у меня было после того, как я расстался с Джен. Думаю, десятка два наберется точно. Может и три. При этом, будь то секс на один раз, интрижка во время отдыха, или роман длиной в пару месяцев, я очень четко очерчивал дистанцию. Понял после своей истории с Джен, что не стремлюсь к очень близким отношениям, и не изменю свое мнение, если не произойдет что-то из ряда вон выходящее.

— Джен — твоя бывшая? — спросила Лори, и я понял, что она хочет знать больше.

— Да. Мы познакомились с ней в лагере, «Юнайтед», когда нам было лет по двенадцать. Мы долго дружили, а потом «встречались» дистанционно, пока я жил в Генераторном, а затем был заточен в интернате. Жили вместе почти четыре года, пока я учился в академии. Расстались, когда нам было по двадцать два. Так что в общей сложности эти отношения продлились почти десять лет.

— Из-за чего вы расстались?

Я припомнил события 2083-го и ощутил оттенок стыда за свой идиотский поступок. Стыд, впрочем, уже очень притупился по прошествии двенадцать лет, за которые моя карма отяготилась куда более серьезными вещами. Так что объяснил я это спокойно: