Чтение онлайн

Что главное в войне для бомбардировщика, особенно тяжелого бомбардировщика? Казалось бы, лети в строю, как на автобусе, сбросил бомбы по команде старшего группы и назад. Никаких виражей, стремительных атак от солнца, штурмовки на грани столкновения с землей. Но нет. У истребителя один мотор, а у тяжелого "Грифона" - целых четыре, и винтов тоже четыре. А значит глаз да глаз за расходом горючего. Кто на последних каплях домой прилетает, а кому еще висеть над аэродромом в ожидании своей очереди или сразу к соседям. Да и строй держать нужно уметь. Чем лучше его держишь, тем плотнее совместный огонь бортового оружия всей группы, тем выше шансы вернуться домой. А будешь аутсайдером, так и вовсе спишут в замыкающие, а там все просто - лети, отстреливайся, пока патронов хватит, жди, пока очередной спитфайр пушечной очередью поставит точку в твоей летной карьере. А ведь есть еще бомбардирское искусство, когда штурман, глядя в хитрое устройство, рассчитывает параметры сброса бомб. И только попробуй отвернуть или отклонится от его указаний.

Но это лирика, а практика укладывалась в простую математику. На один вылет у тяжелых четырехмоторных приходилось до трех процентов потерь. Казалось бы, три машины из сотни - это немного. Но десять вылетов - тридцать процентов, потеря трети первоначального состава. Экипажам "Грифонов" полагался отпуск после двух десятков вылетов, двадцать умножить на три равно шестьдесят.

–  Эй! Харнье! Куда это ты вырядился?

Здоровяк Пинтер был на полголовы выше и в два раза наглее.

–  Дай на твоей птичке покатаюсь!

Харнье развернулся, глядя наглецу в переносицу. За Пинтером стоял его экипаж, все как один - здоровенные лбы. Им бы самое место в танковых войсках, а не на самолете, пусть даже таком здоровом, как "Грифон".

–  На своей катайся, - сумрачно ответил Карл.

Пинтер был достопримечательностью авиагруппы с приставкой "анти". Как он вообще попал в пилоты и почему до сих пор удерживался в дивизии "Грифонов" было загадкой для всех. "Тощий Пи" был более чем средним летчиком, зато с лихвой компенсировал это мерзким характером и какой-то запредельной, не иначе от дьявола способностью делать огромное количество мелких пакостей и не попадаться. Выбрать какую-нибудь жертву и по-мелкой отравлять ей жизнь было смыслом существования Пинтера, его хлебом и воздухом. Бить его было как-то несолидно, да и трудно технически, жаловаться начальству - бесполезно. Поговаривали о больших берлинских и марксштадских знакомствах и связях, благодаря которым невзрачный и противный персонаж пролез в авиацию и держался в ней до сих пор.

В последнюю неделю Пинтер цеплялся к Харнье и его машине. Было от чего, за своим агрегатом Карл следил как за отцовским наследством, гоняя техников и не гнушаясь самому лезть под железное брюхо в рабочем комбинезоне, а машина "Пи" представляла собой жалкое зрелище - неопрятная, в потеках масла, жрущая бензин как свинья помои.

–  Слышь, доходяга гамбургский, как со старшими разговариваешь? Сейчас по лбу получишь, хе-хе.

Руки Харнье сами сжались в кулаки. Стоявший в нескольких десятков метров командир эскадрильи не обратил на конфликт никакого внимания. Или не захотел обратить. Карл схватил противника за плечо, но был отброшен в сторону ударом в грудь. Вскочил, озираясь по сторонам в поисках чего потяжелее, благо там, где самолеты, всегда под рукой что-нибудь подходящее.

–  Прекратить!

Резкий злой голос сразу погасил конфликт. Пинтер было, дернулся, но, увидев командира группы "вундеров" - Остермана, сразу скис. Полковник был один, но перед его репутацией дрожали даже сторожевые собаки.

–  Товарищ полковник, экипаж старшего лейтенанта Пинтера к полету готов!
– решил не искать приключений "Тощий Пи".

Остерман осмотрелся, потом подошел к Пинтеру вплотную и неожиданно спросил:

–  Хочешь, фокус покажу?

И пока тот недоуменно моргал, Остерман резко взмахнул левой рукой, щелкнув пальцами. А когда Пинтер и все прочие невольно проследили взглядами за левой, костистым кулаком правой резко ткнул толстяка под дых. "Пи" сложился, было, пополам, с сипением выпуская воздух, совсем как проколотая надувная игрушка, но полковник ловко подхватил его за шиворот и придержал на ногах.

–  Еще раз увижу у чужого самолета, глаз выколю, - внушительно пообещал Остерман, поднося вплотную к лицу Пинтера согнутый крючком указательный палец, затем разжал хватку. Пинтер мешком свалился под ноги и пополз подальше, пыхтя и страдая. Его команда поспешила восвояси, предпочитая не связываться.

Остерман пошевелил пальцами и повернулся к Харнье.

–  Хороший фокус, верно?
– жизнерадостно спросил он.
– В Берлине у одного русского подсмотрел, давно, тот с головой не дружил, но драться умел. А я тебя что, отпускал?
– возвысил он голос, обращаясь к отползающему Пинтеру.
– Старший лейтенант, где ваш самолет?

Пинтер попытался что-то сказать, но, судя по всему, Остерман был в курсе ситуации в части лучше, чем ее непосредственный командир.

–  Быстро пошел к своей машине! Вот белая "тройка". Прилетишь назад - заставлю драить языком, до чего машину довел, летун недоделанный…

Рык Остермана все еще звучал над полем, а Пинтера как ветром сдуло.

–  Ну что, сынок, пошли. Как зовут?

–  Карл, Карл Харнье, товарищ полковник.

–  О! Я тоже Карл. Тесен мир.

Харнье закончил отряхиваться и пошел следом за Остерманом к своей машине.

–  Развели походно-полевой бордель, - рассуждал вслух полковник, - самые дорогие машины всех военно-воздушных, а набирают разный сброд. И командир у вас такой же, распустил все и всех. Хорошо, что мы нынче соседи. Ничего, этот вопрос мы решим. Почему по инстанциям не сообщил о непорядке в части?

Харнье насупился.

–  Жаловаться не по-мужски, - сказал он, наконец.

–  Сынок, не по-мужски отливать сидя, - веско произнес Остерман.
– А сообщать о нарушениях дисциплины - это правильно. Армия - это порядок, а порядок - это правила и дисциплина. По крайней мере, так считается.

Остерман улыбнулся каким-то своим мыслям и неожиданно спросил:

–  Любишь летать?

–  Люблю.

–  Молодец. В хорошем состоянии машину держишь. Не то, что некоторые.

–  Спасибо.

–  "Спасибо" потом скажешь, когда я вашего командира пущу по процедуре.

Они дошагали до самолета, остановившись в тени огромного крыла. От многотонной машины веяло прохладой металла, запахом масла и бензина. Экипаж Харнье стоял чуть поодаль, с опасливым любопытством наблюдая за командиром и знаменитым Остерманом.

–  Эх, напомнил ты мне одного летчика из моей группы, - вспоминал тем временем полковник.
– Тоже болел небом, полеты любил, а уж как о своем "вундере" заботился. Взлететь мог в любое время дня и ночи. Только скажешь "Рунге", а он уже возле самолета, моторы греет.

–  Погодите, а не тот ли это Рунге, который…

–  Тот, тот. Вот только не верь в эти байки. Отличный пилот Рунге и чужих заслуг себе никогда не вешал. Стоять вместе, на соседних площадках будем. Пора у вас порядок навести. А то смотрю, Михаэль совсем вас распустил, уже машины отбирать начали.

Остерман крепко пожал руку Карлу.

–  Ну, бывай парень, глядишь, встретимся.

И бодрой трусцой побежал к ангарам. Вот молодец, подумал Харнье, совсем не старый полковник казался ему древним старцем, летавшим еще на этажерках.

–  Командир, а кто это?

Экипаж корабля живо интересовался делами. Лететь на машине Пинтера никому не улыбалось - за своим следи, а не на чужое заглядывайся.

–  Полковник Остерман. Приятель самого Рихтгофена. Сейчас обязанности командира дивизии исполняет.