Чтение онлайн

Нигде не сказано, что всю оставшуюся жизнь вдова только и должна скорбеть по покойному мужу своему, но из уважения к памяти покойного, семь седмиц должно быть ей в трауре. Семь седмиц – не семь раз по семь лет, это разумный срок. Срок этот установлен не нами, а тот, кто его устанавливал, знал, что делает. Ирад отдавал своей жене все, что у него было, и оставил ей все, что имел, так разве он не заслужил от нее соблюдения приличий в эти семь седмиц?

Но самое интересное мне поведала Авша, жена каменотеса Седона. Оказывается, ее непутевый муж тоже вожделел Хоар и предпринимал попытки к сближению с ней. Авша уверенно говорит об этом, потому что знает – Седон сам рассказал ей все, когда просил прощения за свое беспутство. Однажды он не ночевал дома, а вернулся на заре, побитый и грязный. Пока Авша обмывала его, он проклинал Хоар и еще больше проклинал какого-то ревнивца, избившего его до потери сознания. Имени ревнивца он так и не назвал, мужчине стыдно сказать – «вот тот, кто побил меня», но все остальное поведал. Заработав немного денег, Седон купил на них сладостей и отправился к Хоар. Он не успел войти в ее дом, как появился мужчина, который набросился на него, швырнул наземь и бил руками и ногами до тех пор, пока Седон не лишился чувств. Пришел он в себя на дороге оттого, что какой-то бродячий пес стал мочиться на него. Сладостей, на которые он истратил весь свой заработок, при нем не было, одежда была разорвана и в пыли, тело болело от побоев. Про такое говорят: «никакой прибыли, один убыток». Приведя мужа в порядок, Авша сделала ему внушение (и это правильно – сначала приведи в порядок, а уже после внушай!) и рассказала о случившемся кому-то из соседок. Она – ей, та – другой, так и дошло до меня.

Получается, что я была права! Получается, что есть у Хоар ревнивый любовник, пытающийся отвратить от нее остальных! Он настолько ревнив, что караулит на подходе к дому ее и бьет, не спрашивая! Не дух же покойного Ирада напал на Седона! Ирад и при жизни не был таким, да и не может дух побить, ибо он бесплотен. Это человек, и злой человек. Скорее всего, это тот якобы работник, которого Хоар якобы наняла и поселила у себя.

Мне вдруг захотелось поговорить с Хоар. Разве не могу я, как велят законы добрососедства, навестить соседку свою и поинтересоваться ее делами? Кому, как не мне, утешавшей Хоар в день смерти ее мужа и оплатившей его погребение, сделать это? Купив немного фиников, ибо финики – это то угощение, которое дозволено во время траура, я отправилась к Хоар.

Слышала, как кричали мне вслед: «Эмзара, неужели дела ваши столь плохи, что горсточка фиников – весь ваш обед?!», но не стала оборачиваться и вступать в спор. А еще кричали: «Пора тебе сменить свой пояс на веревку, по примеру мужа твоего!». И еще кричали мне: «Эмзара, покрывало твое дырявое и ветхое!». Бесполезно спорить с такими крикунами. Скажу: «Нет, вы неправы», – подумают: «Мы правы, но Эмзара не может признать этого», – и начнут рассказывать, что жена праведного Ноя стесняется своей бедности. Скажу: «Покупаю, что хочу», – скажут то же самое и добавят, что нужда сделала меня злой и грубой. Скажу: «Подите вы прочь, злоязычные твари! Где вы увидели дыры на покрывале моем?!» – посмеются и скажут: «Нужда окончательно доконала Эмзару». Лучше уйти молча, не подливая масла в огонь и оставляя сказанное на совести сказавших.

Хоар я застала за уборкой. Хоар – не Парав, жена Кашры, дома у нее чисто, и сама она всегда чиста, свежа и опрятна. Выйдет из птичника – а на одежде не будет ни перышка, выйдет из хлева, а на одежде не будет ни соломинки. Я давно заметила, что все хорошее имеет свою плохую сторону. Вот я постоянно думаю о муже моем, сыновьях моих и их женах. Душа моя пребывает в вечном смятении и вечном беспокойстве, и оттого я могу быть немного назойливой. Но это же из добрых побуждений, не из злых. А у великой аккуратности есть своя изнанка – такие люди, случись им делать нечто тайное, так упрячут концы в воду, что не найдет их никто. Это я про Хоар, аккуратнейшую из аккуратных. Я пришла к ней внезапно, без предупреждения, но можно было подумать, что меня здесь ждали – так все сияло вокруг. В медный поднос, на котором Хоар принесла мытые финики (вот еще одна ее привычка – омывать все плоды), можно было глядеться, как в зеркало! Я сама люблю надраенную медь, но до такого блеска ее не начищаю. Впрочем, у нас много медной посуды, а у Ирада с Хоар был и есть один этот поднос, больше ничего медного я в их доме не видела.

При моем появлении Хоар выказала радость – улыбнулась, всплеснула руками и сказала, что рада гостям, потому что после смерти Ирада чувствует себя одинокой.

Я притворилась, что приняла ее слова за правду и сказала приличествующие слова утешения. Но во взгляде Хоар читались настороженность и недружелюбие. На устах ее была приветливая улыбка, но глаза спрашивали: «Зачем ты пришла, если тебя не звали? Чего тебе надо?». Я предпочла не подавать вида, что заметила это.

К принесенным мною финикам Хоар добавила сушеные плоды, смешанные с орехами и медом – дорогое лакомство, которое мы раньше ели только по особым дням, а теперь, до окончания строительства Ковчега, вряд ли сподобимся есть. Хорошо живет вдова Ирада, справно.

Разговор я начала издалека. Как и положено, вначале вспомнила Ирада и похвалила его, сказав, что лучшего соседа и желать было нельзя. Хоар потупила взор и ответила, что лучшего мужа тоже нельзя было желать. Потом я спросила, не нуждается ли Хоар в помощи. Хоар поблагодарила меня и ответила, что прекрасно справляется сама и вообще не хочет быть никому в тягость. Мужа у нее нет, но есть силы, есть крыша над головой, есть немного плодоносящей земли. Слава Господу нашему! Чего же еще можно желать?

Я спросила, довольна ли Хоар работником, которого она наняла и поинтересовалась, почему я его не вижу. Хоар ответила, что довольна, а не вижу я его, потому что он работает в поле. Ах, я забыла сказать, что Хоар вывела меня из дома и усадила под навесом у входа (там мы и беседовали на прохладном ветерке) и что я слышала звук, похожий на тихое похрапывание, который доносился до моих ушей откуда-то из глубины дома. Пока Хоар ходила мыть финики, я подергала себя за мочки ушей, чтобы прогнать наваждение, но звук никуда не исчез, стало быть то было не наваждение – в доме кто-то спал. Среди дня кто-то спал в доме одинокой вдовы, и вдова ни словом не упомянула о том, кто это мог быть. Пусть то спала приехавшая издалека родственница (мужской храп громче женского, но не всегда различишь на слух, кто храпит, а этот храп был тихим), но почему бы тогда не упомянуть о ее приезде, когда я интересовалась новостями. Если, например, к нам приедет гость, то его приезд станет первой из новостей, что я сообщу людям. Хоар же предпочла этого не делать, хранила тайну, а все тайное вызывает подозрение и наводит на размышления.

Хоар сказала, что работник трудится в поле, значит, то был не работник? А кто же? Тот бородач в красном плаще, которого видела Нара? Или кто-то еще?

Любопытство и нетерпение настолько овладели мною, что я допустила оплошность. Взяла и спросила:

– Скажи, Хоар, а кто был тот статный красавец, с которым я видела тебя у Трех родников?

Спросила и тут же пожалела об этом. Хоар мгновенно переменилась в лице. Глаза ее сузились, подобно тому, как сужаются глаза кошки перед броском, щеки и уши покраснели, крылья носа затрепетали, а взгляд из настороженного стал яростным.

– А, вот зачем ты пришла, соседка! – вскричала она. – Я-то приняла твой приход за участие, а оказалось, что это любопытство! Какое дело тебе до меня и до того, с кем разговаривала я у Трех родников или у какого другого родника?! Я же не разговаривала ни с твоим праведным мужем, который умом равен ребенку, ни с твоими сыновьями, из которых один так себе, другой ни то ни се, а о третьем и упоминать не хочется! Уходи и не приходи сюда больше!

Нрав у меня спокойный, что бы там ни рассказывали те, кто любит посплетничать. Но стоит только кому-то сказать плохое о муже моем или о детях моих, и ему несдобровать! Праведный гнев вскипает в душе моей, и я не знаю удержу! Это муж мой, умнейший из умных и достойнейший из достойных, умом равен ребенку? Это дети мои таковы, что один из них так себе, другой ни то ни се, а о третьем ей и упоминать не хочется?

– Ах ты, похотливая тварь, погрязшая в разнузданном блуде! – сказала я, вскакивая на ноги и глядя прямо в бесстыжие (откуда тут взяться стыду?) глаза Хоар. – Как только твой черный язык повернулся сказать такое?! Как только в твоей дурной голове родились такие слова?! Чем не угодил тебе муж мой, достойнейший из достойных?! Уж не тем ли, что не обращает никакого внимания на то, как ты призывно истекаешь похотью?! Так знай же, что муж мой не распутник! И кто из моих достойных сыновей так себе?! Кто ни то ни се?! И о ком это тебе, дочери гнусности и порока, даже упоминать не хочется?! Что позволяешь ты себе и кто дал тебе право так разговаривать со мной?!

И много чего еще сказала я, и много чего услышала в ответ от Хоар. Не хочу пачкать язык, передавая то, что мы сгоряча наговорили друг другу. Скажу только то, что, услышь нашу перебранку стражник Хегам, сквернослов из сквернословов, то покраснел бы он со стыда и ушел бы прочь. Но тот, кто спал в доме, так и продолжал спать, храп не прекращался. Закончилось тем, что я плюнула на порог дома Хоар, давая понять, что больше никогда, ни при каких обстоятельствах нога моя не переступит через него, и ушла. Был великий соблазн ударить по столу, чтобы опрокинуть наземь все угощение Хоар (как известно, нет для хозяйки страшнее оскорбления), но я сдержалась. Довольно и того, что я плюнула на порог.