Чтение онлайн

Придя домой, я упала на колени и долго молила Господа простить мне мою несдержанность. А затем обратилась к покойному Ираду и попросила прощения у него за то, что вела себя так в доме, из которого еще не выветрилось его дыхание. «Это все Хоар виновата, – сказала я. – Незачем было ей нападать на мужчин моих».

Гнев мой был справедлив, и причина для возмущения была у меня, но, тем не менее, я стыдилась своего поведения. Было бы у меня столько ума, сколько у мужа моего или хотя бы половина от этого, я встала бы и ушла молча. «Тот, кто пожалел слова, оскорбил сильнее всего», – говорится у нас. А еще говорят, что умный не должен опускаться до споров с глупым. Нехорошо я поступила, уронила себя, запятнала честь семьи этой перебранкой… И добро бы бранилась я с кем-то из достойных, а то с Хоар, похотливой блудницей, снедаемой неутолимым внутренним жаром… вот снова начинаю я говорить плохое о Хоар. Не буду больше, не буду.

Все, что узнала, я рассказала мужу. Все, что произошло между мной и Хоар, рассказала тоже. Муж мой повел себя достойно – смеялся и говорил: «Отрадно мне слышать, что умом я равен ребенку, ведь детский ум – самый острый и самый пытливый! Отрадно знать, что из троих сыновей моих, хоть об одном говорят «он так себе»! Но отрадней всего знать, что любимая жена моя не даст меня в обиду! Я могу жить спокойно!»

Мне бы научиться вот так, с улыбкой да шуткой, принимать неприятное. Но для этого надо иметь такой характер, какой у моего мужа. Мне повезло – неизвестно за какие достоинства Господь послал мне умного мужа. А вот мужу моему досталась глупая жена. Будь я умной, не стала бы спрашивать Хоар о том, с кем она встречалась у Трех родников, прямо. Можно было бы прибегнуть к хитрости, спросить, нет ли у нее влиятельных знакомых в столице. Для чего мне они? А хотя бы для Иафета! Я могла бы солгать, что Иафет собирается перебраться в столицу и заняться там торговлей, а для этого ищет людей, которые могли бы быть ему полезны. Или еще что-то можно было бы придумать. Ложь, пусть даже и неуклюжая, не ввергла бы Хоар в такой гнев, как прямой мой вопрос.

А потом мне надо было бы распрощаться и поспешить на поле Хоар, чтобы увидеть, там ли нанятый ею работник. Это помогло бы мне понять, кто именно спал в доме, или хотя бы направило мои мысли в нужное русло. А я ничего не сделала, ничего не узнала, только крепко поссорилась с соседкой. Ах, Эмзара, Эмзара, чье имя означает «дочь изобилия»! Потомство твое необильно – всего три сына, когда у многих по семь, а то и больше, богатства у тебя нет, да и умом тебя обделил Господь! В чем же твое обилие, Эмзара? В сомнениях и беспокойстве?

В настойчивости моей изобилие мое! Если уж я взялась за дело, то не брошу его на середине! Я вызнаю все, что скрывает Хоар, я узнаю, кто убил Ирада! И горе Хоар, если окажется, что она покрывала убийцу, зная, что он совершил!

Горе ей? Скоро будет горе всем, кто не войдет в Ковчег! Не возмездия ради стараюсь я, ибо любое зло вскоре будет покарано самой страшной карой – гневом Господним! Стараюсь я ради мужа моего Ноя и сына нашего Хама, ради того, чтобы не было и тени подозрения между отцом и сыном, стараюсь я.

Я знаю, потому что чувствую, а Ною нужны доказательства невиновности Хама, доказательства его непричастности к убийству Ирада, нашего доброго соседа.

И он их получит, не будь я Эмзара, Дочь Изобилия!

Вчера я спросил отца – а нельзя ли мне устроить в Ковчеге крошечный закуток для себя? Пусть он будет совсем небольшим – два локтя в длину и два локтя в ширину, чтобы не лежать, но сидеть там. Чтобы хоть на время отделиться от всего, отрешиться, спрятаться. Я бы построил себе отдельный ковчег, но кто мне позволит и вправе ли я думать о строительстве малого ковчега, когда на большой Ковчег покупается дерево с великим трудом? А закуток я могу смастерить из обрезков дерева, могу шкурами завесить, если дерева не хватит, подобно тому, как отгородил себе место для молитвы отец.

Отец огорчился, хоть и не видел я в своем вопросе огорчения для него, и стал говорить о том, что само мое желание обособиться, да еще во время испытания, больно ранит его. Он так говорит «обособиться», как будто я требую себе отдельный надел или еще как-то отделяюсь.

Почему для молитвы можно уединяться, а для того, чтобы подумать о жизни или просто отдохнуть, нельзя? Кто придумал такое?

Может быть, я стараюсь пореже появляться дома для того, чтобы избежать очередной порции нравоучений. Днем я строю со всеми Ковчег, исполняя свой долг, но ночи мои принадлежат мне и только мне. Напрасно отец и мать думают, что каждую ночь я ночую в чужой постели. Очень часто, чаще, чем в чужих постелях, ночую я в нашем саду, там, где отец мой любит отдыхать днем. Лучше сказать «там, где он любил отдыхать», потому что он не отдыхает днем с начала строительства Ковчега.

В саду хорошо. Воздух свеж и напоен чудными ароматами, листья едва слышно шелестят на слабом ветру, луна и звезды светят мне умиротворяющим светом своим… Я лежу на спине, смотрю в небо и думаю о том, о чем мне хочется думать. Вчера думал о том, зачем Бог создал звезды. Только ли для красоты, чтобы разбавить черноту ночного неба, или есть в них какой-то сокровенный смысл? Мне почему-то кажется, что есть. Тому, кто научится читать по ним, звезды откроют многое. Я имею в виду настоящее чтение, а не то, что якобы видит на небе Этан-знахарь. «Небо открыло мне, что эту болезнь надо лечить так-то», – говорит он, но между своих смеется над доверчивыми простаками и хвалится тем, как ловко он дурачит их, вытягивая деньги из их кошельков. Такому, как Этан, небо ничего не откроет. Небо – как женщина, если оценишь его красоту и научишься наслаждаться ею, то небо раскроет перед тобой все тайны. Надо будет один раз привести в наш сад брата Иафета и полюбоваться звездами вместе с ним. Если в звездах скрыто какое-то знание, Иафет сразу же углядит его и постигнет. Но что за шум поднимется дома, если Иафет уйдет со мной вечером! Скажут: «Хам повел Иафета дурной дорогой». Надо будет увести его тайно, в один из дней, когда у Шевы будет истечение и она ляжет спать отдельно от мужа.

Не только звезды интересуют меня, еще кое-что хочу узнать я у Иафета. Волнует меня, почему уже столько дней Иафет пребывает в печали. Бывает так, что улыбается он, но это не та улыбка, что была раньше. Раньше Иафет улыбался так, что в мире становилось светлее, а сейчас немного растянет губы, и это все. Улыбается Иафет, но не смеется. Я уже забыл, каков его смех. Не нравится мне, что Иафет что-то скрывает от нас. Семь, если не десять раз, подступал я к нему с расспросами. Но пытался ли я застать его врасплох, спрашивал ли прямо или говорил намеками, ответ всегда был один и тот же: «Все хорошо брат, – отвечал мне Иафет, – просто жизнь такова, что нет поводов для радости и веселья».

В этом он прав – поводов для радости и веселья действительно нет. Особенно у меня. Днем я работаю на строительстве Ковчега, да так работаю, что ладони мои задубели от мозолей, а спину на закате не могу ни согнуть, ни разогнуть от усталости, а вечером, пока я бываю дома, мне не дают покоя отец и старший брат. Отец смотрит на меня взглядом, в котором печаль мешается с укором, а брат хмурится и то и дело спрашивает меня, доколе я буду упрямиться. А что мне упрямиться? Оставьте меня в покое, и я не стану упрямиться! Недавно, приступили они ко мне вдвоем. Сим начал обвинять меня в распутстве и в том, что я не спешу исполнить свой долг, жениться и производить потомство. Отец же стоял рядом и молчал. Я ответил Симу, что он тоже не спешит исполнить долг свой – женился давно, уже могла бы три раза родить жена его, но не родила она. «Или же, Сим, – спросил я, – все силы свои ты положил на то, чтобы наставить меня на путь истинный и ничего не оставил для жены?». Сим взъярился и хотел побить меня, но отец удержал его и сам начал говорить. На этот раз он прямо спросил меня – не убивал ли я нашего соседа Ирада.

– Для чего бы мне понадобилось убивать нашего соседа? – спросил я.

– Вдруг вы поссорились, – отвечал отец, – или же тебя обуяла ревность.

– К кому мне ревновать Ирада? – спросил я, зная, каков будет ответ, но не спросить не мог, потому что мне было нужно время для того, чтобы собраться с мыслями.

– К жене его, Хоар, – отвечал отец, – с которой у тебя, как мы подозреваем, было то, что у мужа бывает с женой.

– Разве только у меня было это с ней? – хотел спросить я, но вовремя прикусил язык, потому что дерзости мои могли только укрепить отца в его мнении. Мне же надо было развеять его подозрения, а не укреплять их. Иначе не будет мне покоя, хоть беги из дома. Но на ум мне пришел хороший ответ.

– Зачем интересоваться делами людей, отец, – спросил я, – если мир скоро погибнет? Убит Ирад или не убит, распутничает ли его жена или не распутничает, ложился ли я с ней или не ложился – какая разница, ведь мир этот скоро погибнет. Когда строишь Ковчег Спасения, то надлежит думать не о том, что было, а о том, что будет.

Вот так сказал я и был уверен, что отец мой согласится со мной и что они с Симом оставят меня в покое.

– Когда строишь Ковчег Спасения, то надлежит думать и о том, что было, и о том, что есть, и о том, что будет, – возразил мне отец, – ведь будущее невозможно без прошлого. Вчера мы пахали землю, сегодня сеем мы, а завтра будем собирать урожай. Как можно не думать о том, что было? Мы можем обсудить это, но прежде ответь – не ты ли убил соседа нашего Ирада или не оказался ли ты как-нибудь еще причастен к его гибели?