Чтение онлайн

– И это верно, – согласилась я. – Хоар – блудница, но не убийца. Нет в ней жестокости, необходимой для убийства, как нет ее в наших сыновьях!

– Кто же тогда? – задумался муж мой. – Тот работник, что поселился у Хоар сразу же после убийства Ирада? Или кто-то еще? Но кто? Я хотел последить за ней ночью, и ты видишь, что из этого получилось… И как мог Ирад повернуться спиной к кому-то чужому? Как мог подпустить кого-то и не обернуться?

При этих словах мужа. В голове моей случилось нечто вроде щекотки, как будто какая-то мысль просилась на волю, а я ее не выпускала. Но тогда я просто почесала темя и скоро заснула. Заботы заботами, думы думами, но за день я устаю так, что засыпаю быстро. «Когда ты отдыхаешь, матушка?» – удивляются мои невестки. «Когда сплю и не могу ничего делать, тогда я и отдыхаю, – отвечаю им я. – Еще не хватало, чтобы средь бела дня сидела я сложа руки или ложилась бы отдыхать, как ложится Ноама, жена старосты Сеха, а кто-то из слуг стоит рядом и машет на нее опахалом. Но то – Ноама, она лентяйка из лентяек, не способная даже одеться без чьей-то помощи. А я не из таких, если я сяду днем отдыхать, то непременно умру от разрыва сердца!». Невестки у меня славные, я ими довольна. «Господи! – прошу я во время каждой молитвы. – Ты наградил меня дважды, так награди же и в третий раз, если я это заслужила!» Эх, только прежде, чем просить о награде, надо убедить сына в том, что ему пора жениться. Слышала я недавно от него, что подумывает он о женитьбе, ибо после потопа жениться ему будет не на ком, но не те это слова, которые я бы хотела слышать! Мужчина должен сказать так: «Настало время мне взять жену, чтобы жить с нею в любви и согласии и продолжать род человеческий, дабы не оскудел он». Вот тогда можно считать, что созрел он для женитьбы. Кто знает, может, Хам и созрел, просто сказал об этом иначе… Хам он такой – не поймешь, когда он шутит, и не поймешь, когда он не шутит. Это свойство в нем не от вредности, а от веселости характера, он шутник и весельчак, мой Хам, а не злокозненный человек. Его лукавство светлое – устроит шутку, чтобы повеселить всех, а не только себя. Помню, как однажды, еще будучи ребенком, он тайком сварил из зерна клей (у кого только научился, ведь я ему того не показывала!) и приклеил ночью постолы Сима к потолку. Сим проснулся – и понять не может, как его обувка оказалась там, где ей быть не положено. Он позвал всех нас, и мы смотрели и удивлялись до тех пор, пока муж мой не поднял на свои плечи Сима, а тот не отодрал постолы свои от потолка и не увидел, что они были смазаны клеем… Тогда уж поняли, чья это проделка, ведь Иафет тогда был младенцем и лежал в колыбели, а сам Сим не стал бы подшучивать над собой. А как умеет рисовать мой Хам! Если он возьмет в руки уголек и нарисует на стене кошку, то покажется, что она вот-вот спрыгнет и убежит! А как он славно поет, когда у него хорошее настроение! Слыша его пение, я забываю обо всем и уношусь в небеса от счастья, так сладостно оно для меня. Ну а как же иначе, ведь я мать его и помню, как он умещался у меня на ладонях, пищал и потешно махал ручками и ножками. Я и Иафета таким помню, и Сима. Я все помню – и первые зубы их, и первые шаги их, и первые слова их… Смотрю на сыновей моих и думаю: «Неужели этот молодец, который может поднять меня одной рукой и носить так, когда-то умещался в чреве моем?». Много чудес у Господа, но это самое чудесное из всех!

А наутро мысль моя дошла до меня – я вспомнила, как видела в столице представление бродячих лицедеев и плясунов. Среди них было много разных ловкачей. Были такие ловкачи, что натягивали на высоте между двух деревьев веревку и ходили по ней, приплясывая. Были такие ловкачи, что разбегались, взлетали в воздух, переворачивались несколько раз, да так быстро, что в глазах рябило, и вставали на плечи своему товарищу. Были такие ловкачи, что ходили на руках и пели при этом песни. А еще был среди них один, который ставил девушку к дереву, клал ей на голову грушу, отходил на много шагов, оборачивался и метал в девушку нож, который попадал в грушу, а девушка при этом оставалась невредимой. И такое, на удивление всем, повторялось несколько раз.

Вот я и подумала, а что, если один из таких вот ловкачей, умеющих метать ножи туда, куда ему хочется, и убил Ирада? Надо бы узнать, не было ли среди знакомых Ирада такого умельца и не было ли между ними какой-то ссоры.

Обрадовавшись, что могу помочь мужу, я рассказала ему про то, что мне довелось видеть и поделилась своими соображениями. Он выслушал меня, не перебивая, и воскликнул: «Вот она – разгадка!». И еще похвалил остроту моего ума, что было мне очень приятно. Муж мой часто хвалит меня, хвалит даже тогда, когда я на самом деле не заслуживаю похвалы, но от такой частоты похвалы его не обесцениваются для меня. Каждой из похвал мужа моего я радуюсь так, будто до сих пор никто никогда не хвалил меня. А потом муж мой сказал, что сегодня же попытается выяснить, владеет ли кто-то у нас, из числа тех, кого мог знать Ирад и кто мог знать его, искусством метания ножей. «Это не то умение, которым владеют многие, – сказал мой муж. – Оно из числа редких, и через него я смогу найти убийцу. Действительно – зачем подходить близко, если можно метнуть нож издалека, оставаясь незамеченным».

Не только муж мой согласился со мной, но и сын мой Иафет, который случайно услышал, о чем мы говорим, потому что муж мой, обрадовавшись, хвалил меня громко. «Вот так оно и было, – сказал Иафет. – Это непременно сделал кто-то из числа метателей ножей. Им, должно быть, нужно много ножей для того, чтобы обучиться этому умению и поддерживать его, ведь от метания ножи могут ломаться быстро. Или же им нужны для этого дела ножи из прочного, крепкого железа…» «Ты прав, Иафет! – воскликнул муж мой обрадованно. – Я пойду к кузнецу и узнаю у него!». «Так и надо поступить!» – сказал Иафет и ушел.

– Что за печаль лежит на его сердце? – спросил меня муж. – Таит он в себе что-то и никак не хочет открыть это нам. Не догадалась ли ты, Эмзара, что печалит сына нашего Иафета? Сам я не могу догадаться.

– Никто не может догадаться, – ответила я, – ни ты, ни я, ни Шева, к которой я подступала с расспросами трижды. А уж самого Иафета спрашивала столько раз, что сама потеряла счет тому! Но от него слышу только, что все хорошо и что напрасно я беспокоюсь. Но это ведь не так! Я вижу, ты видишь, Шева видит, Сим и Сана видят, что Иафет сильно изменился, что тяготит его что-то, а он отвечает: все хорошо. Что хорошо, если плохо. Было бы хорошо, ходил бы он веселый и распевал бы песни. Разве не знаю я, каков сын мой Иафет, когда ему весело? Разве не чувствую я, что неладно с ним что-то?

– Вот и я чувствую, – вздохнул муж мой. – Гоню прочь дурные мысли, но как только вспомню, что таким стал Иафет со дня убийства Ирада, то впадаю в смятение…

Так сказал муж мой и ушел строить Ковчег вместе с сыновьями и невестками, а я осталась дома.

Говорят, что где-то живут искусные гадалки, которые подуют на воду и видят в ней сокровенное, видят чужие думы, видят будущее. Вот бы пойти к такой и спросить про Иафета. И про то, кто убил Ирада, тоже можно было бы спросить. Но как найти такую гадалку? Наша гадалка Нуша, дочь столяра Лама, не видит и того, что происходит вокруг нее, где ей прозревать будущее и чужие замыслы? Да и где видано, чтобы дочь столяра и простой женщины была гадалкой? Всем известно, что умение видеть и прозревать передается по наследству. От кого Лама могла получить такое умение? Да ни от кого! Просто выдумала она про себя, что умеет гадать, и стала гадалкой. Делать вид, что гадаешь, обманывая простаков, гораздо легче, чем работать в поле или ходить за скотиной. Знай себе сиди, приняв важный вид, да говори, что в голову взбредет. Языком легче работать, чем руками. Эх, была бы Нуша настоящей гадалкой…

Да их, должно быть, нет совсем – настоящих гадалок, способных прозревать будущее. Иначе бы они узнали о потопе, отвратились бы от зла и пришли к нам, чтобы строить Ковчег вместе с нами. Но никто не приходит, даже для того, чтобы посмотреть на нас, давно уже никто не приходит. «Безумцы строят никому не нужный Ковчег, – говорят люди, – что на них смотреть?». К таким речам я уже привыкла, но очень больно мне слышать, когда мужа моего называют убийцей и прелюбодеем. Я-то прекрасно знаю, что это не так, но все равно больно. Слова могут ранить не хуже копья, меча или ножа, и раны от слов подолгу не затягиваются, это так.

Отец говорит: «Помни о прошлом, живи настоящим, думай о будущем».

Жить настоящим – это я понимаю. Вот я живу, это и есть мое настоящее. Это самое главное, потому что прошлое уже прошло, а будущее еще не наступило.

Помнить о прошлом? Я считаю, что о прошлом надо помнить, только пока ты молод. Оглядываться назад имеет смысл тогда, когда прошлое короче будущего. Да, именно так – когда твое прошлое короче твоего будущего. Никто, конечно, не знает и не может знать, сколько ему предопределено прожить, иной надеется, а сам уже на пороге смерти стоит (как тут не вспомнить соседа Ирада?), но есть какие-то пределы, вот из них и нужно исходить. Смысл в том, что, когда времени впереди еще много, есть смысл тратить его на исправление тех ошибок, которые были совершены раньше. Если же времени мало, то тут уже не до прошлого с его ошибками. Не назад уже надо смотреть, а вперед и только вперед. Смотреть и пытаться все предусмотреть, чтобы не ошибаться более, потому что времени на исправление ошибок может уже не быть. Да и вообще есть нечто скорбное в этих оглядках, возвращениях назад, хождениях по уже хоженым тропам.

Думать о будущем? Зачем о нем думать? Придумаешь одно, а получишь совсем другое. Будущее скрыто мраком. Отца не понять, то он говорит: «Думай о будущем», то говорит: «Благодари Бога за то, что сыт сегодня, а завтра будет видно». Так думать или же будет видно?

Я начал задумываться о будущем, о том, что не прочь разделить это свое будущее с Гишарой. Долго думал о том, как к ней подступиться, чтобы не получить отпора, хотел удивить ее чем-то, но ничего не придумал лучше того, чтобы просто подойти к ней, когда она отправилась на рынок, и сказать, что она мне нравится.

– Нравлюсь – и хорошо, – ответила она и хотела пройти мимо меня, но я пошел рядом с ней.

– Согласилась бы ты, чтобы я взял тебя в жены? – спросил я.

Чего угодно мог ожидать я, но только не того, что она рассмеется мне в ответ. Это было обидно, но смех Гишары приятен для уха, поэтому я не прерывал ее, а шел и ждал, пока она насмеется вдоволь. Люди оборачивались на нас и удивлялись.

– Ты не знаешь, как обольстить меня и думаешь, что я поверю в серьезность твоих намерений, Хам? – спросила она, закончив смеяться. – Когда люди хотят сказать о чем-то, что это никогда не случится, то говорят: «После того, как женится Хам, сын Ноя». Сколько девушек уже попалось на эту твою уловку?

– Ни одна не попалась, – ответил я, улыбаясь, потому что невозможно было не улыбаться, глядя на Гишару. – Иначе бы я был уже женат.

Тут я понял, что сказал не так, и поправился.

– Ни одной из девушек не предлагал я еще стать моей женой, поскольку не имел до сих пор намерения жениться, – сказал я. – Но вот имею и предлагаю. Намерение мое крепко и исходит оно от чистого сердца, поскольку испытываю я приязнь к тебе.

– Велика ли эта приязнь? – спросила Гишара. – Долго ли продлится она? Когда люди хотят сказать о непостоянстве, они говорят: «Непостоянно, как любовь Хама, сына Ноя».